Скованная сумраком - Паркер Леннокс

подбадривал и собирал ставки. Я пила с ними кружка в кружку и добила последнюю под гром аплодисментов, при этом ни разу не пошатнувшись. И каким-то образом все равно сумела вытащить себя из постели на рассвете, тогда как брат отсыпался после попойки.

Груз необходимости следить, чтобы все работало как надо, лег мне на плечи много лет назад мантией, которую я никогда не просила, но так и не смогла с себя сбросить. Каждое решение, каждый выбор требовали осторожного взвешивания последствий. А что если устриц рассортируют неправильно? А что если мы слишком мало заработаем на рынке? А что если я подведу в единственном, чего от меня все еще ждал Сулин — в этой простой стабильности, в тихой самостоятельности, которая, казалось, была единственной валютой, которой я могла ему отплатить. Эти бесконечные мысленные расчеты выматывали сильнее любой физической работы.

Я подровняла очередную устрицу. Эта поддалась лезвию, открыв внутри блестящее мясо в перламутровой раковине.

Бросила я ее в корзину для рынка и потянулась за следующей из кучи, входя в ритм, несмотря на головную боль. Брайден всегда откладывал две корзины уже вскрытых устриц для своих самых ранних покупателей. Мы готовили их в первую очередь, укладывали в водоросли и лед и развозили еще до того, как открывался обычный рынок. Морока та еще, но так устрицы оставались на пике свежести и уходили подороже.

В конце концов дверь сарая скрипнула, и внутрь хлынул резкий утренний свет, разлившись по истертым деревянным половицам.

— Выглядишь как пережеванное дерьмо, — сказала я, даже не утруждая себя тем, чтобы поднять голову. — Причем дважды.

Тэтчер рассмеялся, и этот звук болезненно отозвался за висками.

— А ты прямо-таки сияешь, дорогая сестрица. Тем самым особым свечением чистой злобы.

Он вальяжно вошел внутрь, на целый час позже и слишком уж довольный собой. Льняная рубаха на нем была застегнута неправильно и измята, природная темно-зеленая ткань перекосилась на широких плечах, а волосы торчали во все стороны, неся на себе безошибочные следы пальцев, явно не принадлежащих ему.

Моя же одежда была практичной и поношенной: простая кремовая блуза, заправленная в темно-коричневые брюки, залатанные столько раз, что я давно сбилась со счета; крепкие кожаные сапоги, исцарапанные годами хождения по пляжу; и старый рыбацкий жилет, когда-то принадлежавший Сулину, в карманах которого до сих пор лежали обрывки сетей и осколки раковин.

Волосы у нас с Тэтчером были одинаково черные, только мои спадали на плечи солеными, жесткими волнами, а его были коротко острижены. У нас обоих были одинаковые квадратные подбородки, ямочки на щеках и россыпь веснушек на светлой коже, загорелой за годы под прибрежным солнцем. Глаза цвета индиго достались нам от матери, как и упрямство с тягой к неприятностям, если верить Сулину.

— Как мило, что ты удостоил меня своим присутствием, — сказала я, отправляя пустую раковину в кучу отходов и заправляя прядь волос за остроконечное ухо. — Твоя очередная авантюра наконец выставила тебя за дверь, или ты смылся раньше, чем ее отец тебя обнаружил?

Тэтчер взял нож и устроился рядом со мной за сортировочным столом, потянувшись за устрицей.

— Второе, — ответил он с той самой невыносимой ухмылкой. — Дочка Кета, кстати, передает привет.

— Какая именно? — спросила я, хотя и так знала. Младшая из дочерей старейшины строила моему брату глазки все лето, бедняжка.

— Красивая.

Его ухмылка стала еще шире, когда он без всякого труда вскрыл устрицу. Всегда бесило, как легко эта работа давалась его рукам, даже когда он был наполовину пьяный и едва проснувшийся. В нем вообще была эта непринужденность… Зачарованная жизнь, где все само собой складывается, где двери открываются сами собой, а улыбки появляются без усилий.

— Ты же знаешь, я предпочитаю блондинок.

— Они обе красивые, — я бросила еще одну устрицу в рыночную корзину. — И обе слишком хороши для тебя. Надеюсь, она понимает, что ты просто добавляешь ее в свою коллекцию.

— О, она прекрасно знала, что получит, — Тэтчер пошевелил бровями, выглядя настолько нелепо, что я почти простила ему то, что он оставил меня одну на все утро. — И что именно она получала. Многократно. Что закончилось примерно час назад. Хотя большую часть разговора она вела другими частями тела.

Я со всей силы ткнула его локтем в ребра.

— Слабая конституция, — поддразнил он.

Я щелкнула ножом, и веер устричного рассола полетел ему прямо в лицо. Он захлебнулся и закашлялся, причем с изрядной долей театральности.

— Решила меня утопить? А я-то думал, после полуночного заплыва с любовничком ты будешь в куда более приподнятом настроении.

— Я прошлась вдоль бухты после того, как вышла из таверны. Одна, — я пожала плечами.

— Одна? — всего одно слово, но сколько в нем было намека.

— В отличие от некоторых, мне не нужна компания каждую минуту.

Брата легко толкнул меня плечом.

— Врешь. Ты была с Марелом. Я всегда вижу, когда ты была с ним, у тебя появляется эта самодовольная ухмылка, как у кота, добравшегося до сливок. Он наклонился ближе, понизив голос. — И вообще, у тебя чуть ниже уха след от укуса, который ты пропустила, когда одевалась.

Моя рука взметнулась к шее, лицо обдало жаром. Тэтчер расхохотался.

— Самодовольный ублюдок, — прошипела я, снова плеснув в него рассолом, но удержать улыбку все равно не смогла. — За что мне такое проклятие, как ты в братьях?

— Потому что без меня тебе было бы скучно, — ответил он и ловко вскрыл сразу три устрицы подряд, явно красуясь. Бросил на меня взгляд искоса, и в его голосе вдруг прорезалась серьезность. — Когда ты уже наконец сдашься и позволишь ему по-настоящему за тобой ухаживать? Марел ведь сохнет по тебе… сколько? Года два уже?

Я не отрывала глаз от работы, ритм движений не сбился.

— Все не так.

— А могло бы быть.

— Не будет, — твердо сказала я. — Ты это знаешь.

Тэтчер вздохнул, но настаивать не стал. Он слишком хорошо меня знал, чтобы спорить, когда я принимала решение. А еще, он слишком хорошо понимал, что я чувствую по этому поводу. Так было проще. Проще держать все на уровне легкомысленности. Пусть Марел думает обо мне как о случайном удовольствии, о диком ветре, который невозможно приручить. Даже если он хочет большего. Рано или поздно он пойдет дальше.

Рука Тэтчера на мгновение