Скованная сумраком - Паркер Леннокс

— Прости! — крикнул он через плечо, даже не замедляясь. — Надо сказать Кету, ему пора начинать приготовления!

— Все в порядке, — тихо сказал Тэтчер, считывая мое напряжение через нашу связь, что была дана нам с рождения. Когда мы находились достаточно близко, могли общаться по натянутой между нами струне. В остальное время это были лишь чувства или призраки мыслей.

Но все было вовсе не в порядке, и мы оба это знали. Празднику всегда предшествовали поиски, когда жрецы высматривали тех, кто обладал даром. Благословленных, как они их называли.

Ужин в тот вечер прошел натянуто. Отец, Сулин, явно уже слышал о прибытии жрецов. Он не говорил об этом прямо, но это читалось в лишних кружках, которые он себе наливал, и в морщинах у глаз, когда он переводил взгляд с Тэтчера на меня.

— Сегодня был хороший улов, — заметил он, без особого аппетита ковыряя еду в тарелке.

— Продали все, — подтвердила я. — Даже заставила Брина заплатить больше за свадебный заказ.

Сулин выдавил улыбку.

— Моя девочка. Всегда умеешь задрать цену повыше.

Тэтчер мягко пнул меня под столом, и между нами прошел немой сигнал. Я едва заметно покачала головой. Я знала, что он хочет, чтобы я сказала, но поднимать эту тему не собиралась. Вместо этого я пустилась в рассказ о рыночных сплетнях Дорны, и это все-таки вытянуло из отца короткий смешок.

— Так… жрецы, — вдруг сказал Тэтчер, бросив на меня быстрый взгляд.

Рука Сулина сжала кубок так сильно, что показалось, тот вот-вот треснет.

— В этом году они что-то рано, — добавила я, когда он промолчал.

— Это неизбежно, — наконец ответил он низким и сдавленным голосом. Он снова наполнил кубок, пролив несколько капель темного вина, что выглядели как кровь на деревянной столешнице. — Праздник приближается. Они всегда приходят.

— Но на две недели раньше, — не удержалась я. — Это странно.

Сулин залпом осушил половину кубка.

— В них вообще нет ничего обычного. И ничего правильного.

Горечь в его голосе заставила нас замолчать. Мы так редко говорили прямо о богах. О том, что случилось с нашей матерью.

— А если мы уйдем? — тихо предложила я, не в первый раз. — Уедем куда-нибудь еще.

— Куда? — Сулин безрадостно усмехнулся. — В города, где жрецы на каждой улице? В горы, где каждого путника осматривают с головы до ног? Здесь, по крайней мере, мы всего лишь устричные фермеры, на нас никто не смотрит дважды, — он покачал головой. — Эта крошечная деревня и так самое близкое к безопасности место, какое у вас вообще может быть.

Его слова повисли в воздухе, как смертный приговор. Я уставилась в тарелку, аппетит исчез. Под столом Тэтчер нащупал мою руку и сжал ее, коротко, поддерживающе.

— Он не заслуживает до сих пор иметь над нами такую власть, — прошептала я. Ярость, которую я обычно держала под жестким контролем, горячо вспыхнула в груди. — После того, что он с ней сделал.

Сулин резко поднял на меня глаза, но смягчился, увидев мое лицо.

— Нет, — тихо согласился он. — Не заслуживает.

Двадцать семь лет назад она отправилась вглубь материка на солнцестояние. Великий храм собирал тысячи людей на Схождение Бога. Она поехала вместе с другими молодыми жителями деревни, надеясь вымолить благословение на брак и на здоровых детей, и даже представить себе не могла, что привлечет внимание одного из Двенадцати. Просто еще одна верная прихожанка в толпе, когда он явился во всем своем золотом великолепии. В те дни молодая женщина могла исчезнуть на три дня, а ее спутникам говорили, что она занемогла и осталась при храмовых целителях.

Сулин говорил, что о тех пропавших днях она так никогда и не рассказала. Даже ему. Но когда она вернулась в Солткрест с пустым, потухшим взглядом, необычно тихая, а спустя месяцы пришла утренняя тошнота, он сложил все воедино.

Для любой смертной женщины, выносившей полукровного ребенка, существовала лишь одна судьба. Смерть. По крайней мере, в Эларене.

Только одна мать за всю историю пережила роды, и то произошло это в божественном мире.

Тяжелая тишина опустилась на стол, нарушаемая лишь тихим потрескиванием огня. Я чувствовала вес невысказанных страхов — тот самый разговор, вокруг которого мы кружили годами, наконец требовал быть признанным.

— Ты помнишь, что обещала мне, — тихо сказал Сулин, глядя мне прямо в глаза через стол. Это был не вопрос.

У меня сжалось горло.

— Помню.

— Никогда не раскрывай себя, — его голос дрогнул. — Я этого не переживу. Не после того, чего это стоило твоей матери просто привести тебя в этот мир.

Я дала это обещание много лет назад, когда моя сила впервые проявилась. Сулин заставил меня поклясться памятью нашей матери, что я никогда не стану искать жрецов и никогда не покажу, на что способна. Человек, который вырастил нас как родных, который любил нашу мать больше всего на свете, — я не могла разбить ему сердце.

— Я знаю, — прошептала я. — Я не нарушу обещание.

Взгляд Тэтчера метался между нами. Он понимал тяжесть того, что меня связывало, даже если не мог разделить это до конца.

Мы всегда ожидали, что у Тэтчера тоже проявятся дары. Божественная кровь текла в его жилах так же неизбежно, как и в моих, а большинство способностей пробуждались в подростковом возрасте вместе с первыми толчками взросления. Но годы шли, и пока я училась прятать созвездия между пальцами, Тэтчер упрямо, надежно оставался обычным.

К тому времени, как нам перевалило за двадцать, Сулин перестал смотреть на него с той же тревогой, которую неизменно приберегал для меня. Мы все молча приняли, что в той космической лотерее, что одарила меня, Тэтчера просто обошли стороной.

Но это благословение оказалось и проклятием. Тэтчер был свободен, он мог жить обычной жизнью, заводить настоящих друзей, строить прочные связи. Но он этого не делал. Никто из нас не делал.

Мой секрет стал секретом всей нашей семьи.

Нам было по двадцать шесть лет, а мы все еще жили почти как дети под крышей Сулина — вернее, в соединенных между собой домиках, которые он построил, когда мы подросли. Достаточно близко, чтобы по-прежнему ужинать вместе каждый вечер, но достаточно раздельно, чтобы сохранять хоть какую-то иллюзию самостоятельности.

Сулин так и не женился снова. Он