Заключенная любовь Братвы - Джаггер Коул

Джун — отличный пример того, что вселенная несправедлива. Она безумно талантлива, красива, добра и надрывает свою задницу. Но Нэшвилл — непростое место. А июнь проходит в бесконечной рутинной работе: напишите отличную песню, играйте ее как можно чаще для горстки людей, которые могли бы ее послушать, запишите демо и проведите следующий год, буквально умоляя руководителей звукозаписывающих компаний прослушать четыре секунды из нее. Промойте, повторите.

Джун моего возраста, и она занимается этим с пятнадцати лет. Она еще не знаменита, но я всегда подчеркиваю это словом "пока". Она слишком чертовски хороша и слишком целеустремленна, чтобы в конце концов не достичь этого.

— Ну, я думаю, это чертовски идеально. Срань господня, леди.

Она улыбается. — Спасибо, Дуги.

Я закатываю глаза. Это ее любимое прозвище для меня. Дуги, как в "Дуги Хаузере", подростке-враче, которого сыграл Нил Патрик Харрис в телешоу начала девяностых. Эй, это бесконечно лучше, чем миллион шуток типа "Доктор Куинн, знахарка", которые я слышала за эти годы.

— Вот, для тебя.

Я передаю ей виски со льдом.

— Оооо, спасибо — она хмурится. — Да ладно, я действительно снова пью в одиночестве?

Я корчу гримасу. — Извини, я на дежурстве. — Но, Боже, как бы я хотела выпить. Это могло бы помочь моим расшатанным нервам и учащенному пульсу, который не утихает даже четыре дня спустя.

Спустя четыре дня после "инцидента", то есть Максим целовал меня, как дикое животное, заявляющее права на свою пару, посреди клетки.

Меня бросает в дрожь от этого воспоминания.

— Лэйм. Как у тебя дела на дежурстве? Ты даже не работаешь в больнице.

Я пожимаю плечами. — Извини.

Она вздыхает. — Все в порядке. Я привыкла к этому. Полагаю, такова жизнь жены преуспевающего врача, — задумчиво говорит она с усмешкой.

Я смеюсь над ее драматизмом и над нашей внутренней шуткой о том, что она моя жена.

— А как поживает мистер Денежные мешки?

Я скрываю отвращение. Мы рассказываем друг другу все; всегда, с тех пор как нам исполнилось пять. То есть все, кроме того, в чем заключается моя нынешняя работа. И я бы рассказала ей, если бы не откровенно пугающее соглашение о неразглашении и проверенные ЦРУ разрешения на секретность, выданные мне из-за этой работы.

Я хочу сказать ей. Но я не могу. Типа, серьезные, серьезные последствия не могут. Я всегда испытываю укол сожаления, когда мне приходится лгать ей о своей работе. Джун, как и все в моей жизни, думает, что я работаю частным семейным врачом у какого-то невероятно богатого магната. ЦРУ дало мне подставного человека, чтобы я рассказывал людям, на которых я работаю, — с проверенным прошлым и всем прочим. Но мне показалось, что это слишком большая ложь. Поэтому я просто говорю, что это частное лицо и что я дала подписку о неразглашении. Что технически верно.

— О, прекрасно. Ипохондрик, как всегда. Подожди, так когда ты снова пойдешь в студию? — Говорю я, искусно уводя нас от своей работы. Джун ведется только наполовину.

— Когда-нибудь, Дуги, я напою тебя настолько, что ты расскажешь об этой своей таинственной работе.

Я делаю глоток содовой с лаймом. — Да, ну, когда-нибудь. Расскажи мне об этой демо-сессии.

Она пожимает плечами. — Все будет хорошо. Я имею в виду, что мне нужно прийти в два часа ночи, потому что это единственное время, которое я могла позволить себе в студии. Но мне удалось убедить ту безумно классную скрипачку, которую мы видели играющей в Blue Note в прошлом месяце, записать несколько треков для way cheap.

— Потрясающе!

Она сияет, делая глоток виски.

— Подожди... — Она на удивление молчит о другом таланте, который пыталась заполучить на сеанс. Чрезвычайно горячий, длинноволосый, покрытый татуировками гитарист, от которого у нее буквально текли слюнки на концерте несколько недель назад.

— Ммм? — быстро говорит она, краснея.

О да. Всё ясно. У меня отвисает челюсть.

— Ты что, правда затащила мистера-самого-горячего?

Она густо краснеет и закусывает губу, чтобы сдержать усмешку. — Во-первых, его зовут Джейсон.

— Мне все равно. А во-вторых?

Она ухмыляется. — Я записала его.

Мое лицо светится. — Джун, это чертовски потрясающе!

— Я знаю! — Она хихикает. — Он такой чертовски горячий.

Я закатываю глаза. — Да, и, что более важно, хороший.

Она быстро допивает остатки своего напитка. — Девочка, расскажи мне об этом. Хороший и супер, суперуспешный. О нем сейчас говорят все в этом городе. Все хотят его. Я понятия не имею, как мне удалось убедить его сыграть в демо.

— Потому что ты чрезвычайно талантлива? Игрок распознает игрока?

Она закатывает глаза. — Куинн, он действительно хорош.

— Да, и ты тоже.

Она улыбается. — Ты лучшая. Я просто имею в виду, что он из тех хороших игроков, которые имеют значение в этом городе.

— Эй! Не смей так выражаться при мне.

Не то чтобы кто-то из нас был большим любителем выпить или повеселиться. Но мы с двенадцати лет стояли в очереди, чтобы послушать музыку, когда здесь устраивали шоу для всех возрастов. Мы с Джун раньше поглощали музыку, как некоторые подростки поглощают журналы со сплетнями о знаменитостях и школьные драмы.

Возможно, это одна из причин, по которой мы оставались друзьями в те бурные подростковые годы: мы обе были по-своему странными. Я заканчивала среднюю школу в двенадцать лет и поступала в колледж — в Вандербильте, здесь, в Нэшвилле, по настоянию моего отца. А Джун была слишком занята разучиванием каждого гитарного соло Стиви Рэя Вона, чтобы обращать внимание на парней или что-то еще.

Два года, которые я училась в медицинской школе Дьюка, были отстойными, поскольку мы не были вместе. Но потом она оказалась настолько потрясающей, что поехала со мной в Бостон — я в ординатуру по хирургии в Массачусетском университете, она — в музыкальный колледж Беркли.

О, и эта шутка о том, что Джун — моя "жена"? Это механизм преодоления. Потому что в двадцать два года мы обе практически всю жизнь одинокие дамы. И не в веселом смысле. В духе "Предназначенный для дома, полного кошек, и повторов Gilmore Girls".

Джун, по крайней мере, немного ходила на свидания. Но я? Да, верно. Дело даже не в том, что я была невероятно занята жизнью с самого детства. Дело в том, что я никогда по-настоящему не была на одной волне со своими "сверстниками".

Я имею в виду, мне было двенадцать, когда я поступила в колледж. Никто не приглашает двенадцатилетнего подростка на вечеринки братства. Или, по крайней мере, нет никого, кого не следовало бы посадить в тюрьму.

Мне было четырнадцать,