Дикий и злой Дед Мороз! - Татьяна Михаль

Я задыхалась, мои глаза, наверное, были размером с блюдца.

Я впилась в него взглядом, как в единственное спасение, и вдруг осознала всю сюрреалистичность картины: я, в полупрозрачном шёлке, сижу верхом на полуголом, ошарашенном мужчине, среди ночи, и ору про маньяка под кроватью.

Захар секунду молчал, переваривая информацию.

Его руки, которые инстинктивно обхватили мои бёдра, чтобы я не свалилась, были горячими.

Очень горячими.

Его взгляд скользнул по моему лицу, потом по моему декольте (о, Боже, халат распахнулся!), потом снова вернулся к глазам.

И в этих глазах, вместо ужаса или раздражения, я прочитала сначала недоумение, потом… понимание.

И даже, кажется, тень какой-то дикой, чёрной усмешки.

— Юля, – произнёс он хриплым со сна голосом, и его руки на моих бёдрах слегка сжались. – Успокойся. Это, скорее всего, мыши.

— Мыши?! – взвизгнула я, не веря. – Какие ещё мыши зимой?! И они топают, как слоны!

Он медленно поднял одну руку и провёл большим пальцем по моей щеке, смахивая предательскую слезу страха.

Прикосновение было на удивление нежным.

— В домах на земле, – сказал он спокойно, – каждое существо размером с мышь звучит как медведь. А ты, судя по всему, напугала их не меньше, чем они тебя. Это просто дом оживает.

Я сидела на нём, всё ещё дрожа, но уже не от ужаса, а от странной смеси облегчения и дикого, дикого смущения.

Мои руки всё ещё впивались ему в плечи.

Его ладонь лежала на моём бедре.

Между нами не было ни сантиметра свободного пространства.

И камин весело гудел, отбрасывая на нас прыгающие тени.

План «Утро в халатике» благополучно провалился.

Но судьба, как выяснилось, подготовила куда более эффективный сценарий.

И, честно говоря, в данном конкретном положении, это было даже лучше.

Глава 10

* * *

— ЮЛИЯ —

Неловкость накрыла меня горячей волной.

Я сидела на Захаре, верхом, только что оравшая о ужаса.

Нужно было немедленно слезть, извиниться и с позором удалиться в свою комнату, чтобы умереть там от стыда.

Я сделала движение, чтобы отстраниться.

Но его руки, лежавшие на моих бёдрах, сжались.

Не грубо, но твёрдо.

Непозволительно твёрдо.

Я замерла, почувствовав под ладонями, как напряглись его плечи.

И тогда я услышала его дыхание.

Оно было уже не ровным и спокойным, как минуту назад.

Оно сбилось, стало глубже, прерывистее, как у человека, пробежавшего стометровку.

Или готовящегося к прыжку.

— Юля… – прошептал он, и моё имя на его губах прозвучало не просто как слово, а как низкий, тёплый звук, от которого по спине пробежала мелкая, приятная дрожь.

Мой взгляд встретился с его.

И в этих сине-серых, грозовых глазах не было больше ни усталости, ни снисходительности, ни благородной сдержанности.

Там бушевал шторм.

И его взгляд снова скользнул вниз, к моему распахнувшемуся декольте, где сердце колотилось так, будто хотело вырваться навстречу.

Я поняла язык этого молчания.

Всё во мне отозвалось на этот немой вопрос тихим, но безоговорочным согласием.

— Захар… – сама не ожидая, прошептала я едва слышно, но он услышал.

Это было – да.

Я наклонилась к нему, навстречу, губы уже сами тянулись к его губам, жаждая повторить тот случайный поцелуй, но…

Мир перевернулся.

Буквально.

Я не успела понять, как он двинулся.

Одно мгновение я была сверху, следующее – я уже на спине, вдавленная в мягкие подушки дивана его тяжёлым, мускулистым телом.

И это было… боже, как это было… здорово!

Его вес на мне был не удушающим, а… обволакивающим, защищающим.

Как будто он накрыл меня от всего мира, всех маньячных мышей, всех прошлых обид и будущих тревог.

Я обвила его шею руками, впиваясь пальцами в его волосы на затылке.

И тогда его губы обрушились на меня.

Ох, его губы были горячими, требовательными, они не спрашивали, а брали.

Он целовал меня так, будто хотел запечатать во мне всё своё накопившееся разочарование, злость, всю холодную, одинокую ярость, что копилась в нём.

И я отвечала, открылась этому шквалу, жадно, отчаянно, как человек, нашедший источник в пустыне.

Один его поцелуй сметал всё: и стыд, и неуверенность, и глупые планы.

Я чувствовала вкус его кожи – тёплый, чуть солоноватый, с отголоском мятной зубной пасты.

Чувствовала, как его большая рука скользит по моему боку, прижимая меня ещё ближе, а пальцы другой запутываются в моих волосах, слегка откидывая голову назад, давая себе больше простора.

Я потеряла счёт времени, дыханию, всему.

Существовало только это: жар его тела сквозь тонкую ткань, жёсткие мышцы под моими ладонями, губы, которые сперва ярились, а потом вдруг смягчились, стали исследующими, почти нежными.

Он оторвался на секунду, чтобы перевести дух, и нашёл мои глаза в полумраке.

В его глазах горел тот же огонь, что и во мне.

И я увидела в них не дикого зверя, а человека, такого же жаждущего тепла.

— Захар… – снова выдохнула я, и в этот раз имя прозвучало как мольба, как разрешение, как приглашение идти дальше и не останавливаться.

Он ответил не словом.

Он снова опустился к моим губам, но теперь его поцелуй был другим – медленным, глубоким, пьянящим.

Рука, скользившая по боку, нашла завязку моего халата.

Один лёгкий рывок и шелк разошёлся, полностью обнажив меня для прикосновения его шершавых ладоней.

И мир сузился до размеров этого дивана, до треска догорающих поленьев, до шёпота и стона наших дыханий и до этого невероятного чувства, что я не одна в этой холодной, большой вселенной.

Что я нашла своё собственное, дикое, но такое настоящее и горячее чудо…

И с моих губ сорвался стон… наслаждения.

Его руки, грубые, но и одновременно, невероятно нежные, коснулись моей кожи, а мои ладони скользнули по железному напряжению его спины… всё, все вопросы между нами исчезли.

Захар был не просто страстен.

Он был ненасытен.

Каждым движением, вздохом, каждым прикосновением я ощущала его жажду.

Это был голод мужчины по женщине.

Его губы не покидали меня надолго.

Они путешествовали по моему лицу, шее, плечам, оставляя следы жарких поцелуев.

А его руки…

Боже, его руки.

Они держали меня, вели, успокаивали и в то же время разжигали новое пламя.

Звуки смешались в странную, первобытную симфонию.

Треск огня в камине стал барабанной дробью, отбивающей ритм нашего соединения.

Завывание ветра за окном вторило моим