Цена прощения - Татьяна Катаева

Резко останавливаюсь и хватаюсь за грудь. Не могу дышать. Задыхаюсь. Словно кислород перекрыли. Голова кружится, и всё перед глазами плывёт. Я пытаюсь ухватиться за перила, но моя рука промахивается — и падаю.

Моё тело вмиг пробивает жуткая, невыносимая боль. Когда тело скачивается по ступенькам, я не чувствую, чтобы что-то сломала. Но боль везде...

— Девушка, вы как? Где болит? — голос какого-то мужчины я слышу словно в вакууме. — Эй, парень, вызывай скорую, у неё кровь.

Глава 14. Саша

— Слушай, ну давай укол уже. Горит всё, — раздражённо прошу я.

— Саша, обезболивающее — это не спасение. Нужно сделать операцию. Есть шанс начать ходить заново, — берёт она меня за руку и так доверчиво смотрит в глаза. Думает, что я на такое куплюсь. Резко вырываю руку.

— Или коли, или проваливай, — грубо говорю. Достали уже они меня все. Вся семья. И она тоже.

— Ну чего ты? Я же тебе как медик говорю, что шанс встать на ноги велик. Со связями твоей семьи тебя лучшие хирурги в мире оперировать будут.

— То есть пятьдесят процентов — ты считаешь это большой шанс? Это, твою мать, половина. А значит, есть шанс, что заденут область, из-за которой у меня отберёт всё тело. Ты хочешь, чтобы я овощем был, да?

— Саш...

— Проваливай, я сказал. Достала уже. Больница другую медсестру не может прислать? Почему ты только ходишь? Устроила себе тут хостел. Душ принимаешь, готовишь еду. Может, и жить ко мне переедешь? Или ты думаешь, между нами что-то серьёзное?

— А вот возьму и перееду. А что ты мне сделаешь? Лежишь тут — ноешь...

— Пошла нахер, — принимаю положение сидя и, схватив подушку, швыряю в неё. Боль нарастает и перемешается по всему телу. И пусть я не чувствую ног, боль я чувствую каждый грёбанный день.

Говорят, я летел на мотоцикле двести двадцать, и, не справившись с управлением, врезался в дерево. То, что я остался жив — чудо. Врачи говорили: в рубашке родился. Кроме сломанного хребта — ещё перелом руки и сотрясение. И именно из-за него образовалась частичная амнезия.

Первую неделю я был под постоянной анестезией. Я почти не приходил в себя. А даже если и удавалось вырваться из вечных кошмаров, я ничего не понимал и никого не узнавал. Врачи запретили мне приносить какие-либо фото или рассказывать истории из прошлого, чтобы не дать моему мозгу построить альтернативные воспоминания, то есть выдуманные. А вот когда я начал узнавать родных, тогда уже принесли и альбомы.

Кого-то я узнавал мгновенно. Стоило взять фотокарточку в руки — я начинал рассказывать чуть ли не биографию об этом человеке. Например мой зять Пашка. Как только я взял их свадебную фотографию с Дианой в руки, сразу вспомнил наше знакомство. Вспомнил, как он брал меня на фирму и учил азам бизнеса. А кого-то вовсе не мог вспомнить. Было много фото. На них — много людей. И многие из них — просто красивые картинки.

Диана издевалась надо мной каждый день. Наверное потому, что я вспомнил её самой первой, когда в палату вошла вся семья. Я осмотрел всех, но поздоровался только с ней.

— Привет, Лисёнок, — попытался я улыбнуться, вот только в ответ на это вся семья начала плакать.

И так уже три месяца моего постельного режима. Говорят, когда человек при смерти, он видит свет в конце тунеля, и это пугает его. После пробуждения появляется дикая жажда к жизни. У меня же ровно. Ничего не хочется. Мне даже плевать, что я не могу ходить. Слёзы родных должны волновать, но и тут ровно. Я как рыба, которая плывёт по течению. Главное — чтобы уколы вовремя делали.

В дверь стучат, и Вита идёт проверить, кто там. Укол так и не сделала мне. И за это... блин, убить её хочется. И я не шучу.

— Вита, ты ещё долго? Кто там? Иди сюда скорее, — кричу я что есть силы. Если немедленно не сделает мне укол, я снова буду бушевать. И это закончится, как и всегда, её слезами.

Зачем она ходит сюда и действует мне на нервы?! Как пиявка прицепилась. Зачем я ей такой калека? Что, нормальных нет на горизонте?

— Пока ты не встанешь на ноги, я не уйду. Понял меня? — в одной из ссор выпалила она мне. — Это дело принципа. Хочу посмотреть, как вечно ноющий мальчик наконец-то сделает шаг.

— Да пошла ты, — вот что я тогда ей ответил. Но и она не пальцем сделана. Достойно ответила.

— Я-то пойду. А ты, Лисицкий, валяйся тут. Слабак.

Что ж, не могу отрицать, что слова её меня задели. Потому я решил хоть как-то отвлекаться и попросил её принести мне гири. Ничего не вдохновляло заниматься спортом, но я занимался. Просто чтобы заниматься. И я хочу сказать, что это очень сильно помогло. Когда твои ноги не работают, руки заменяют всё.

Где-то неделю назад, когда я как раз таки выехал из ванной на своём железном друге (он у меня, кстати, поменялся — раньше был мотоцикл, теперь инвалидное кресло), Вита как раз пришла для уколов и всякой белиберды в виде растираний и всякой хуйни, которая никогда не поможет. Но ей не докажешь.

На мне было только полотенце. Одеваться в ванной неудобно. Это я могу сделать только уже в кровати. Вита настояла помочь. Мы ссорились. Потому что я не нуждался ни в чём помощи и уж тем более в жалости. Как так вышло, что мы начали целоваться, я не понял. А потом она остановилась у моих ног и сделала минет. Ну хоть тут у меня не отобрало, и то хорошо. Хотя кому нужен калека с работающим членом?!

Короче, меня это ещё больше разозлило. Да, сначала было хорошо, но отходняк выстрелил где-то в области сердца. Словно я предал себя этим минетом. Или кого-то...

Так что за эту неделю я стал ещё более невыносим.

Вита возится у дверей и с кем-то там разговаривает. А у меня боль жуткая. Мне укол нужен. Немедленно!

— Вита, кто там пришёл? — ору я. Кто бы ни пришёл, она мне нужна. Сейчас же.

— Извините, я, наверное, квартирой ошиблась...

Тихий женский голос пробирает меня до костей. Кожа покрывается мелкими горошинами, и меня передёргивает. Даже на ногах — мурашки. Пусть я их не чувствую, но вижу.