Развод в 45. Моя новая весна - Лея Вестова

— Марк Борисович, это полная чушь! Иван — мой сосед, он мне помогает по хозяйству. Никаких романтических отношений между нами нет!

— Я понимаю, Екатерина Ивановна. Но вы должны знать, что ваш супруг намерен использовать эти обвинения, чтобы потребовать большую долю имущества. По его версии, вы разрушили брак ради другого мужчины, поэтому не имеете права на равную долю.

— И что, это может сработать?

— В плане раздела имущества — нет, — твердо сказал Орлов. — Измена не влияет на размер долей, имущество все равно делится пополам. Но ваш супруг пытается создать психологическое давление, очернить вас. Возможно, надеется, что вы испугаетесь и согласитесь на меньшую сумму во внесудебном порядке. Типичная тактика. Но у нас есть козыри покрепче — его собственная измена с документальными подтверждениями.

— Хорошо. А сколько еще это может тянуться?

— При такой активности противоположной стороны — месяца три-четыре. Но мы выиграем, не сомневайтесь.

После разговора с адвокатом настроение испортилось. Значит, Петр не только не собирался сдаваться, но и переходил в наступление. Обвинения в измене, попытки очернить меня в глазах суда — все это было так в его духе. Если нельзя получить желаемое честно, нужно добиться его любыми способами.

Автобус остановился на моей остановке. Я вышла и медленно пошла по знакомой дороге к дому. Калитка скрипнула, приветствуя мое возвращение. Дом встретил меня теплом и уютом. Я затопила печь, заварила чай, достала из холодильника остатки вчерашнего борща. Простые, обыденные действия успокаивали нервы. Здесь, в этом доме, Петр со всеми его интригами казался чем-то далеким и несущественным.

Я как раз заканчивала ужин, когда услышала звук автомобиля. Мотор работал неровно, с подкашливанием — не похоже на машины местных жителей. Я выглянула в окно и увидела знакомый серый седан, припаркованный у моей калитки. Сердце пропустило удар.

Петр.

Он сидел в машине, видимо, собираясь с духом. В свете фонаря я разглядела его профиль — напряженный, решительный. Одет он был в свой лучший костюм, тот самый, темно-синий, который надевал на важные мероприятия. Волосы аккуратно зачесаны, галстук завязан. Он готовился к этому визиту, как к важной презентации.

Дверца машины хлопнула. Петр прошел через калитку с видом человека, который имеет право здесь находиться. В его походке была привычная уверенность, но я заметила и напряженность в плечах. Он постучал в дверь — негромко, но настойчиво.

Я подождала несколько секунд, собираясь с духом, а потом открыла.

— Катя, — сказал он, и в его голосе звучала почти искренняя радость. — Как хорошо, что ты дома. Мне нужно с тобой поговорить.

Он выглядел усталым. Под глазами залегли темные тени, щеки ввалились. Видимо, последние недели дались ему нелегко. В любое другое время это вызвало бы у меня сочувствие. Сейчас я чувствовала только холодное раздражение.

— Говори, — сказала я, не приглашая его войти. — Я слушаю.

— Может, впустишь? Холодно на улице.

— Мне тепло. Говори, что хотел.

Он сглотнул, видимо, не ожидав такого приема. В его глазах мелькнуло что-то похожее на обиду.

— Катя, ну что ты как чужая? Мы же двадцать пять лет вместе прожили. Неужели это ничего не значит?

— Значит. Поэтому я и слушаю, что ты хочешь сказать.

— Я... я пришел просить прощения, — он говорил медленно, подбирая слова. — Я понимаю, что совершил ошибку. Огромную, непростительную ошибку. Но люди имеют право на ошибки, правда?

В его голосе звучали нотки той самой интонации, которой он когда-то меня завоевал. Мягкой, убедительной, почти гипнотической. Раньше она действовала на меня безотказно. Сейчас вызывала только отвращение.

— Право на ошибки, возможно, имеют, — сказала я ровно. — А вот право на прощение — нет. Его нужно заслужить.

— Я готов заслужить! — он сделал шаг ближе, протягивая руки. — Катюша, родная, я понял, что без тебя не могу. Эта девчонка... она ничего не значила. Минутная слабость, помутнение рассудка. Я сам не понимаю, что на меня нашло.

— А я понимаю, — сказала я спокойно. — На тебя нашло желание почувствовать себя молодым и желанным. Ты хотел доказать себе, что еще можешь кого-то завоевать. Получилось. Поздравляю.

Петр моргнул, видимо, не ожидав такого анализа.

— Ты... ты права. Возможно, так и было. Но теперь я понял свою ошибку. Понял, что ты — самое дорогое, что у меня есть. Катя, давай забудем этот кошмар. Давай начнем сначала. Съездим куда-нибудь, в отпуск. В Италию, ты же всегда мечтала об Италии.

Он говорил все быстрее, видя, что я не реагирую на его слова так, как он рассчитывал. В его голосе появились отчаянные нотки.

— Я изменился, Катя. Понял, что значишь для меня. Больше никогда, слышишь, никогда не повторится ничего подобного. Я буду идеальным мужем. Буду ценить тебя, заботиться...

— Петр, — перебила я его монолог. — Замолчи.

Он замолчал, глядя на меня с надеждой.

— Во-первых, — продолжила я, — твоя любовница сама просила меня забрать тебя обратно. Говорит, что ты невыносимый мудак и деспот. Оказывается, она тоже имеет свое мнение на этот счет.

Лицо Петра покраснело, потом побледнело.

— Она... что она тебе рассказала?

— Правду. О том, каким ты оказался в отношениях с ней. О своем желании превратить ее в содержанку. О постоянном контроле и критике. Узнаю твой почерк.

— Это все... это все неправда! Она сама...

— Во-вторых, — безжалостно продолжила я, — ты подал в суд встречный иск. Обвиняешь меня в измене, пытаешься отсудить большую часть имущества. Это называется «просить прощения»?

Петр растерянно заморгал. Видимо, он не ожидал, что я так быстро узнаю о его юридических маневрах.

— Катя, это... это адвокат посоветовал. Сказал, что так принято. Чисто формально...

— Ничего формального в том, что ты очерняешь меня перед судом, нет, — отрезала я. — Это подлость. Обычная, мелкая подлость.

— Но Катя...

— И в-третьих, — я сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, — мне не нужен идеальный муж. Мне не нужен никакой муж. Я научилась жить одна. И мне это нравится.

Последние слова подействовали на него, как пощечина. Он отшатнулся, словно я его ударила.

— Что... что ты говоришь? Как ты можешь такое говорить? Мы же семья!

— Были семьей. Прошедшее время.

— Катя, ты не можешь так просто вычеркнуть четверть века! Нашу дочь, наш дом, нашу жизнь!

— Дочь поддерживает мое решение. Дом я построила своими руками. А жизнь... наша жизнь была твоей жизнью, в которой мне отводилась роль статистки.

Минуту мы молчали, глядя друг на друга. Я видела, как в его глазах угасает надежда и разгорается злость. Вот сейчас начнется настоящий Петр. Не просящий, а требующий. Не