Развод в 45. Моя новая весна - Лея Вестова

— Нет, не знаю. А что там было?

Ольга Петровна помялась, покрутила в руках ручку.

— Приходила Галина Сергеевна. Из отдела кадров. Спрашивала про тебя. Интересовалась... ну, как ты работаешь, какие у тебя отношения с коллегами, с читателями. И еще... — она запнулась.

— И еще что? — терпеливо спросила я, хотя внутри уже закралось нехорошее предчувствие.

— И еще про твою личную жизнь. Говорила, что поступила информация... что ты, якобы, ведешь себя... неподобающе. Что разводишься с мужем из-за... из-за других мужчин.

Значит, Петр не шутил. Он действительно выполнил свою угрозу. Я почувствовала, как внутри поднимается знакомая волна ярости, но сдержалась. Кричать на Ольгу Петровну было бессмысленно — она здесь ни при чем.

— Понятно, — сказала я ровно. — И что вы ей ответили?

— Да что я могу ответить? — всплеснула руками начальница. — Что ты — золотой работник, что читатели тебя обожают, что ты никогда не опаздываешь и никогда не подводишь. А что касается личной жизни... это же не мое дело! Взрослые люди как-нибудь сами разберутся в своих отношениях.

Я благодарно улыбнулась ей. Ольга Петровна была из тех редких начальниц, которые не лезут в чужую постель и не судят подчиненных по сплетням.

— Спасибо вам. А Галина Сергеевна что сказала в итоге?

— Сказала, что информация будет проверена. И что... что пока лучше не планировать тебя на повышение.

Вот оно. Полгода назад Ольга Петровна собиралась уходить на пенсию, и мне прочили ее место. Должность заведующей филиалом — с прибавкой к зарплате и расширением полномочий. Я даже начала изучать управленческие курсы, готовиться к новым обязанностям. Теперь этим планам пришел конец.

— Катюша, — Ольга Петровна взяла меня за руку, — ты не расстраивайся. Все это ерунда пройдет. Сплетни как огонь — вспыхнут и потухнут. А вот твоя репутация, твой профессионализм — это навсегда.

Я кивнула, но понимала, что не все так просто. В нашей системе, особенно в культурной сфере, репутация значит очень много. И если кто-то решил ее очернить, восстанавливать придется долго.

Весь день прошел в напряженной атмосфере. Коллеги смотрели на меня как-то странно — одни с сочувствием, другие с любопытством, третьи с плохо скрываемым злорадством. Но хуже всех была Марина Васильевна.

Марина Васильевна Крюкова работала в нашем филиале старшим библиотекарем уже лет пятнадцать. Женщина под пятьдесят, незамужняя, с вечно недовольным лицом и острым языком. Она считала себя незаслуженно обойденной при распределении должностей и люто ненавидела всех, кто, по ее мнению, продвигался по службе не по заслугам. Особенно молодых женщин.

Еще в прошлом году, когда стало известно о планах Ольги Петровны на пенсию, Марина Васильевна начала кампанию за собственное назначение. Она писала письма в управление культуры, жаловалась на «низкий профессиональный уровень» других сотрудников, намекала на «неформальные отношения» в коллективе. Но ее кандидатуру не рассматривали — слишком уж она была конфликтна и непопулярна среди посетителей и коллег.

Сегодня она ходила по библиотеке с таким видом, словно получила в подарок торт на день рождения. А в обеденный перерыв она подошла ко мне с елейной улыбкой.

— Катенька, — пропела она фальшиво-сочувствующим тоном, — как же мне тебя жалко. Такая молодая, красивая, а уже такие проблемы в личной жизни.

— Марина Васильевна, — сказала я вежливо, — у меня все в порядке с личной жизнью. Спасибо за беспокойство.

— Ну что ты, что ты, — замахала она руками, — я же не осуждаю! Мало ли что бывает в семьях. Но вот понимаешь, когда человек занимает ответственную должность, он должен быть... как бы это сказать... безупречен. Особенно в наше время, когда так много говорят о моральных ценностях.

Я смотрела на ее лицо, на эту плохо скрываемую радость от чужой беды, и думала о том, что есть люди, которые питаются чужими несчастьями. Для которых горе коллеги — это праздник, возможность возвыситься на фоне чужого падения.

— Марина Васильевна, — сказала я спокойно, — а вы знаете, что распространение ложной информации о коллегах может квалифицироваться как клевета?

Ее улыбка дрогнула.

— Я? Я ничего не распространяю! Я просто... переживаю за коллектив. За наш престиж.

— Конечно, переживаете. Особенно за свои перспективы на должность заведующей.

— Как ты смеешь! — прошипела она, и наконец сбросила маску участия. — Думаешь, если ты молодая и... доступная, то можешь позволить себе все что угодно?

— Доступная? — переспросила я, чувствуя, как внутри закипает. — Это в каком смысле?

— А ты сама знаешь, в каком! — Марина Васильевна вошла в раж. — Бросила мужа, увлеклась каким-то деревенским... Да еще и работу из-за этого запускаешь!

— Работу я не запускаю, — холодно сказала я. — И моя личная жизнь вас не касается.

— Касается, еще как касается! — Она повысила голос так, что на нас начали оглядываться читатели. — Когда из-за таких, как ты, вся библиотека становится посмешищем! Когда приходится краснеть перед вышестоящими органами!

Я встала из-за стола. Руки дрожали от ярости, но голос оставался ровным.

— Марина Васильевна, прекратите. У нас рабочее место, читатели.

— Вот именно! — торжествующе воскликнула она. — Читатели! А что они подумают, когда узнают, что их обслуживает особа с сомнительной репутацией?

Этого я стерпеть не могла. Я сделала шаг к ней, и что-то в моем лице заставило ее отступить.

— Послушайте меня внимательно, — сказала я тихо, но очень отчетливо. — Если вы еще раз позволите себе подобные высказывания в мой адрес, я обращусь к Ольге Петровне с официальной жалобой. За создание неблагоприятной рабочей обстановки и моральное давление на коллегу. Поняли?

Марина Васильевна попятилась, но не сдалась.

— Да ты... ты же... — она задыхалась от злости. — Еще и угрожаешь! Ну ничего, ничего! Посмотрим, кого из нас тут слушать будут!

Она развернулась и ушла, но я понимала, что это только начало. Теперь она будет делать все, чтобы превратить мою работу в ад. И у нее есть для этого повод — сплетни, которые распустил Петр.

К концу дня я чувствовала себя совершенно разбитой. Не от работы — от этой отравленной атмосферы, от косых взглядов, от необходимости постоянно держать оборону. Домой я ехала с тяжелым сердцем.

Иван ждал меня у калитки. Он сразу заметил мое состояние.

— Что случилось? — спросил он без предисловий.

Я рассказала ему о прошедшем дне, не скрывая ничего. О сплетнях, о Марине Васильевне, о том, что моя карьера, скорее всего, закончена, не успев толком начаться. Иван слушал молча, лишь изредка кивая.

— Подлец, — коротко сказал он, когда я закончила. — Надо же было так опуститься.

— Я не знаю, что теперь делать, — призналась я. — Терпеть эту травлю...