Бывшая жена олигарха - Мира Линч

человеку, который этого не ценит. Я знаю, что ты улыбаешься, когда внутри плачешь. Я знаю, что ты скучаешь по пуделю Фантомасу, который умер десять лет назад, и до сих пор иногда снится тебе по ночам. Я знаю, что ты хочешь убежать, но боишься. Я знаю всё это, Лиза. И всё это я люблю.

Она заплакала. Слёзы хлынули сами собой, горячие, беззвучные, и она не пыталась их сдерживать. Плакала впервые за долгие годы — не в подушку по ночам, а открыто, при ком-то, кто видел её настоящую. Макс не стал её утешать, не сказал «не плачь». Он просто притянул её к себе, обнял, прижал к груди, и она уткнулась лицом в его плечо, вдыхая запах дерева и озона, и плакала, плакала, выплакивая десять лет молчания, десять лет идеальных завтраков, десять лет «спокойной ночи, Лиза», после которых она оставалась одна с собой и с пустотой.

Они сидели так долго — свечи догорели почти до конца, вино в стаканах выдохлось, а Зевс проснулся, посмотрел на них, зевнул и снова заснул. Лиза успокоилась, но не отстранилась. Она чувствовала тепло его тела сквозь тонкую футболку, слышала, как бьётся его сердце, и постепенно её собственное сердце начало биться в том же ритме, синхронно, как два оркестра, настраивающихся перед выступлением.

— Макс, — сказала она, поднимая голову и глядя ему в глаза. Её щёки были мокрыми, но она не вытирала слёзы. — Я тоже… Я не знаю, любовь ли это. Я не помню, что такое любовь. Но я знаю, что когда я с тобой, я чувствую себя живой. А когда я без тебя — я просто существую. И это единственное, что имеет значение.

Макс медленно, как будто спрашивая разрешения, провёл большим пальцем по её щеке, стирая дорожку слёз. Потом его рука скользнула на затылок, пальцы запутались в её волосах, и он наклонился к ней. Лиза закрыла глаза.

Их первый поцелуй был не похож на те, что показывают в кино. Не было взрывов, фейерверков или кружащейся камеры. Был вкус вина и слёз, была нежность, граничащая с отчаянием, было ощущение, что два человека, которые слишком долго шли навстречу друг другу по тонкому льду, наконец встретились посередине, и лёд под ними трещит, но они не боятся упасть, потому что вместе утонуть не так страшно, как одному замерзать на берегу.

Губы Макса были мягкими, тёплыми, и он целовал её так, будто у него была вечность — не торопясь, не настаивая, просто исследуя, пробуя, запоминая. Лиза приоткрыла рот, и поцелуй углубился, стал более жадным, более голодным — тем самым, про который она читала в романах и не верила, что такое бывает в реальности. Бывает. Оказалось, бывает.

Когда они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, Макс улыбнулся, и в его зелёных глазах горели золотые искры — те самые, которые она заметила в первый вечер.

— Ну что, — сказал он хрипло, — нырнули?

Лиза кивнула, не в силах говорить. Всё её тело дрожало — не от холода, а от переизбытка чувств, которые некуда было деть. Она прижалась лбом к его лбу и прошептала:

— Только не отпускай.

Они просидели на кухне до полуночи, а потом Макс отнёс её на кровать — легко, как пушинку, хотя она не была маленькой или лёгкой. Он уложил её поверх пледа, сам лёг рядом, и они смотрели друг на друга в темноте, освещённой только светом уличных фонарей, пробивающимся сквозь тонкие занавески. Он рассказывал ей о своём отце — не о смерти, а о жизни: о том, как они ездили на рыбалку, и отец учил его терпению, о том, как он собирал первый компьютер из запчастей, и отец гордился им, даже если ничего не понимал в этих «железках». Лиза слушала, гладила его по руке, по плечу, по груди — там, где сердце билось ровно и сильно, и чувствовала, как ненависть, которую он носил в себе три года, понемногу тает под её пальцами, превращаясь в нечто другое — в надежду, может быть. Или в любовь. Или в то, у чего ещё нет имени.

Они не занимались любовью той ночью — только лежали рядом, обнявшись, и говорили, говорили, говорили. О книгах, о фильмах, о том, что «Дюна» — переоценена, а «Амели» — нет. О том, что лучший запах в мире — это запах мокрой земли после дождя. О том, что они оба боятся темноты, но никому не признаются. О том, что если бы они встретились в другой жизни, при других обстоятельствах, то, наверное, были бы счастливы. Лиза заснула под утро, когда за окном начало сереть, и снилось ей море — синее, бесконечное, с запахом соли и свободы. А Макс не спал. Он смотрел на её лицо, расслабленное во сне, без маски «миссис Совершенство», и думал о том, что он, профессиональный мститель, который три года готовил операцию по уничтожению человека, проиграл. Проиграл женщине. И это было единственное поражение, о котором он не жалел.

В воскресенье утром Лиза вернулась домой за час до приезда Сергея. Она приняла душ, переоделась в домашнее, убрала все следы своего отсутствия — нет, не следы, потому что их не было: она уходила вчера вечером, сказав, что идёт спать, и просто выскользнула из квартиры, когда Сергей уже был в Питере. Она никогда не делала ничего подобного. Никогда не лгала так нагло, так отчаянно. И у неё не было чувства вины. Вообще. Только лёгкое головокружение, как после долгого кружения на карусели, и горячая точка на губах, где его поцелуй оставил ожог.

Сергей вернулся в четыре. Он был в хорошем настроении, привёз ей коробку конфет (швейцарских, дорогих, тех, которые она не любила) и сказал, что переговоры прошли «как по маслу».

— Ты как? — спросил он, чмокнув её в щеку (сухо, механически, как робот). — Скучала?

— Очень, — ответила Лиза, и это была чистая правда. Только скучала она не по мужу.

Она смотрела в окно на декабрьский снегопад, который не прекращался уже вторые сутки, и думала о том, что жизнь её раскололась на две половины, как льдина под весной. Одна половина — здесь, с Сергеем, с идеальным порядком и мёртвой тишиной. Другая — там, на Бронной, в крошечной квартире, где пахнет пастой и свободой, и где её любят не за идеальный пашот, а просто так, ни за что.

И она знала, что очень скоро лёд треснет окончательно. И ей придётся выбирать