Бывшая жена олигарха - Мира Линч

А Макс стоял и держал её, и по его щекам тоже текли слёзы — потому что он понимал, что сейчас, в эту минуту, когда она прибежала к нему, разбитая и свободная, их настоящая жизнь только начинается. И что в этой жизни будет много испытаний — Сергей не отпустит просто так, будут суды, скандалы, может быть, даже угрозы. Но всё это будет потом. А сейчас — сейчас есть только она, дрожащая в его объятиях, и снег за окном, и тишина, в которой можно разглядеть будущее.

Глава 9. Зимнее солнце над пропастью

Она проснулась оттого, что кто-то дышал ей в затылок — тепло, ровно, с лёгким присвистом, который уже начинал казаться ей самым родным звуком на свете. Лиза не открывала глаза сразу. Она лежала на боку, подтянув колени к груди, и чувствовала, как тяжёлая рука Макса лежит на её талии, прижимая к нему, не давая сбежать даже во сне. Простыни пахли деревом и озоном, и этот запах больше не был чужим — он стал её запахом, её домом, её безопасностью. За окном было серо, но не тем мертвенным ноябрьским серым, от которого хотелось завыть, а тем мягким, молочным декабрьским светом, который обещает, что когда-нибудь, может быть, сегодня, может быть, завтра, выглянет солнце.

Она открыла глаза. Комната Макса — их комната, теперь она будет называть её «их», потому что её вещи уже стояли в углу в двух пакетах (она успела забрать только самое необходимое: паспорт, немного косметики, смену белья и пуховую куртку, которую Сергей считал «непрестижной»), — выглядела так же, как вчера: узкая кровать, письменный стол с двумя мониторами, кухонная стойка, на которой доедала вчерашняя паста, забытая на тарелке. Но теперь в этой комнате был порядок — не тот стерильный, вылизанный порядок, который Лиза наводила в своей прошлой жизни, а живой, человеческий порядок: Зевс спал в ногах кровати, свернувшись калачиком, и посапывал так громко, что это могло соперничать с храпом Сергея (но Лизе это казалось милым); на стуле висела её пижама, на полу валялись его носки, на подоконнике стояла кружка с недопитым чаем, в котором уже образовалась коричневая плёнка.

Она улыбнулась. Просто так, без причины. Потому что утро началось не с будильника, не с команды «сделай кофе», не с отчётов о вчерашних переговорах. Утро началось с тишины, в которой можно было лежать и слушать, как дышит любимый мужчина.

Макс заворочался, притянул её ближе, поцеловал в плечо, и Лиза почувствовала, как по коже разбегаются мурашки — от плеча до кончиков пальцев, до пяток, до макушки.

— Ты не спишь, — пробормотал он сонно, утыкаясь носом ей в волосы.

— Сплю, — прошептала она. — Это сон. Самый лучший в моей жизни.

— Тогда не просыпайся, — он зевнул, и его дыхание коснулось её шеи, тёплое, чуть влажное. — Я принесу тебе завтрак в постель. Яичницу с помидорами. Умею только это, помнишь?

— Помню, — Лиза повернулась к нему лицом и посмотрела в его зелёные глаза, затуманенные сном, с золотыми крапинками, которые в утреннем свете казались маленькими солнцами. — Но сначала дай мне просто полежать. Посмотреть на тебя.

Он улыбнулся — той самой улыбкой уголками губ, от которой у неё подкашивались колени даже в лежачем положении. Потом потянулся, хрустнул позвоночником и сел на кровати, запустив пятерню в свои тёмные, спутанные волосы.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, и в его голосе прозвучала та самая нота, которой Лиза боялась: тревога. — После вчерашнего.

Она помнила вчерашнее. Помнила, как прибежала к нему в три часа ночи, рыдая, как прижималась к его груди, как он укутал её в одеяло и напоил чаем с ромашкой (у него нашлась ромашка, хотя Лизе казалось, что в холостяцких квартирах бывает только растворимый кофе и, может быть, виски). Она помнила, как рассказала ему о разговоре с Сергеем — о том, что муж знал, что ждал, что схватил её за запястье, что сказал «ты моя». Помнила, как Макс слушал, сжимая кулаки, и как его лицо становилось всё более мрачным, а в глазах загорался тот самый тёмный огонь, который она уже видела однажды — на Патриарших, когда он признался в своём плане мести.

— Он тебя ударил? — спросил тогда Макс, и его голос был низким, опасным.

— Нет, — ответила Лиза. — Просто схватил за руку. Синяк останется, наверное. Но это не страшно.

— Это страшно, — возразил он, беря её за запястье и рассматривая багровые отпечатки пальцев на бледной коже. — Если он ещё раз прикоснётся к тебе, я убью его. Я не шучу, Лиза.

Она поверила ему. В его голосе не было бравады или мальчишеского позёрства — была холодная, взрослая решимость человека, который уже однажды готовился уничтожить другого и знает, как это делается.

— Не надо, — сказала она, поглаживая его по щеке. — Не надо пачкать руки. Мы просто уйдём. Уедем. Начнём новую жизнь там, где его нет.

— А есть такое место? — горько усмехнулся Макс. — Где нет Сергея Громова? У него везде связи. Везде деньги. Он найдёт нас, если захочет.

— Не захочет, — сказала Лиза с уверенностью, которой не чувствовала. — Он прагматик. Развод — это бизнес-процесс. Он найдёт другую жену. Моложе. Покладистее. И забудет обо мне, как о неудачном контракте.

Они проговорили до пяти утра, пока за окном не начало сереть, а потом Макс выключил свет, укрыл её одеялом и сказал: «Спи. Завтра новый день. Мы во всём разберёмся». Она заснула почти сразу, обессиленная, опустошённая, но почему-то счастливая. Впервые за десять лет она заснула в объятиях мужчины, который не был её мужем, и это не казалось ей неправильным. Это казалось единственно правильным.

Теперь, утром, глядя в его встревоженные глаза, она чувствовала, что счастье немного померкло, уступив место реальности. Реальность была такова: она бросила мужа, ушла из дома, не взяв почти ничего, и теперь у неё нет ни работы, ни жилья (квартира Макса не в счёт — она слишком мала для двоих, да и неизвестно, сколько они там смогут прожить, не сойдя с ума от тесноты), ни даже нормальной зубной щётки. У неё есть только этот мужчина, который два месяца назад планировал уничтожить её семью, и собака, которая спит в ногах кровати и виляет хвостом во сне.

— Я чувствую себя… странно, — ответила она честно. — Как будто я прыгнула с парашютом, но ещё не приземлилась. Лететь страшно, но обратно дороги нет.

Макс кивнул, принимая её метафору. Он встал, натянул джинсы (те самые,