Я влюбилась не в того отца - Ауриния Лавр

лежала без сна и смотрела в потолок. Его телефон молча лежал на тумбочке, экраном вниз. Искушение было мучительным. Протянуть руку, перевернуть, взглянуть… Узнать, кто звонил. Узнать правду. Но я боялась. Боялась, что он проснется. Боялась того, что увижу. Боялась того, что после этого нам придется говорить. А говорить — значит разрушать этот хрупкий, лживый покой, в котором я все еще пыталась укрыться.

Утром он уехал рано, как всегда. А я осталась одна в квартире, полной его запаха, и чувствовала себя грязно. Как сообщница. Как та, кто видит, но предпочитает не видеть.

В саду в тот день было не легче. Я механически делала свою работу, а мысли возвращались к телефону. К его тайне. К моей трусости.

Вечером за Тимой пришел Иван. Он выглядел уставшим, но Тимка, бодрый и здоровый после болезни, висел у него на руке, тараторя что-то про новогодний костюм.

— Все в порядке? — как всегда, спросил Иван, забирая рюкзак.

— Да, — ответила я, и мой голос прозвучал устало и бесцветно.

Он посмотрел на меня внимательнее. Его тяжелый взгляд скользнул по моему лицу, будто считывая что-то.

— Вы плохо выглядите, — констатировал он.

— Спасибо, — я попыталась пошутить, но получилось плохо. — Не выспалась.

Он кивнул, но не уходил. Помолчал, будто что-то обдумывая.

— Вы хорошо работаете с детьми, — вдруг сказал он. Фраза прозвучала неожиданно, почти неловко, как будто он выдавил ее из себя.

Я удивленно подняла на него глаза.

— Спасибо, — пробормотала я, не зная, что еще сказать.

— Это не комплимент. Это констатация, — поправил он себя. — Тима… он стал спокойнее. После того как пошел к вам.

Он сказал это, глядя куда-то поверх моего плеча, и его уши слегка покраснели. Он явно не привык говорить такие вещи.

— Я… я рада, — искренне ответила я. — Он замечательный мальчик.

Иван кивнул еще раз, резко, и развернулся, чтобы уйти.

— Не надрывайтесь, — бросил он на прощание уже из коридора. — Детям нужна воспитательница в здравом уме.

И ушел, оставив меня в легком недоумении. Это была забота? В его грубоватой, неуклюжей манере?

Но в его словах не было лжи. Не было двойного дна. Была простая, грубая правда: я выглядела как загнанная лошадь, и это могло сказаться на работе. И он это заметил. В отличие от Артема, который сегодня утром, целуя меня на прощание, сказал: «Ты сегодня особенно прекрасна». Хотя я знала, что у меня синяки под глазами и лицо землистого оттенка.

Вечером я сидела дома одна и думала об этом контрасте. Один мужчина лжет, даже когда правда очевидна. Другой говорит правду, даже когда она неудобна и груба. Кого из них стоит бояться на самом деле?

Мой собственный телефон лежал рядом на диване. Я взяла его и открыла галерею. Там, в секретной папке, все еще лежали фото: рисунок Тимы с синими пятнами, синяк на его руке, скриншоты ночных сообщений Ивана. Мое «досье» на монстра.

Я смотрела на эти «улики» и впервые задала себе вопрос: а что, если улики указывают не туда? Что, если я, ослепленная предубеждением, собрала пазл неправильно?

Я закрыла папку. Не сейчас. Сначала нужно разобраться с одной ложью.

Я открыла чат с Артемом. Последнее сообщение от него было сердечко, отправленное днем. Я набрала: «Артем, нам нужно поговорить. Серьезно». Но не отправила. Стерла.

Вместо этого я написала другое сообщение. В тот самый чат, из которого удалила сообщение.

Я: «Ирина, это Алиса Сергеевна. Вы еще хотите поговорить?»

Ответа не было. Возможно, она уже не хочет. Возможно, она передумала. Или что-то другое…

Глава 19. Новогодний утренник

Последняя неделя декабря в саду — это ад в блестках и мишуре. Дети, взвинченные ожиданием подарков и каникул, носились с удвоенной энергией. Мы со Светой едва успевали тушить конфликты из-за того, чья очередь быть Снегурочкой, и подклеивать оторванные уши заячьих шапок.

И в самый центр этого предпраздничного хаоса ворвался он — Артем. Не просто пришел, а явился, как добрый волшебник. Он принес огромную коробку с дополнительными костюмами для малышей, которые не успели сшить родители. Помогал вешать гирлянды, до которых мы с Светой не могли дотянуться. Шутил с другими родителями, разряжая напряженную атмосферу. Он был душой компании, всеобщим любимцем. И его взгляд постоянно находил меня — теплый, одобрительный, полный скрытой нежности. «Смотри, какая я у тебя находка», — словно говорил этот взгляд.

Я ловила себя на том, что улыбаюсь ему в ответ. В этой суматохе было легко забыть про фото у елки, про телефон экраном вниз. Легко поверить, что он и правда вот этот — веселый, незаменимый, идеальный.

Иван же стоял в дальнем углу зала, прислонившись к стене. Он не смешался с толпой родителей, не фотографировал на телефон. Он просто смотрел. На Тиму, который в костюме гнома старательно выводил свою партию в хороводе. А потом его взгляд медленно, неотвратимо переполз на меня.

Это был не тот оценивающий, подозрительный взгляд, к которому я привыкла. Он был… тяжелым. Глубоким. Как будто он видел не просто воспитательницу в смешном колпаке, а что-то еще. Что-то, что заставляло его хмурить брови и сжимать челюсть. В этом взгляде не было злобы. Было что-то другое. Недоумение? Разочарование? Или… предостережение?

Я поспешно отвела глаза, чувствуя, как по щекам разливается краска. Почему он так смотрит?

Утренник прошел на ура. Дети спели, станцевали, Дед Мороз раздал подарки. Родители, довольные, стали расходиться, унося на руках уставших, но счастливых «снежинок» и «зайчиков».

Артем задержался, помогая нам убрать самый тяжелый реквизит.

— Ты была потрясающей, — сказал он мне тихо, когда Света отвернулась, заталкивая мусор в мешок. — Настоящей волшебницей.

— Спасибо, — прошептала я. — Без тебя мы бы не справились.

— Всегда рад помочь, — он улыбнулся, и его глаза сверкнули. Потом он быстро, пока никто не видел, наклонился и поцеловал меня в щеку. Его губы были теплыми, а щека пахла его парфюмом. — Спасибо за волшебство.

От этого поцелуя, от этих слов у меня внутри все перевернулось. Сладкая, знакомая истома смешалась с горьким осадком лжи. Он говорил это, целовал меня, а всего неделю назад водил «свою семью» по торговому центру. Я стояла, онемев, не зная, как реагировать. Ненавидеть? Ценить этот момент? Разорваться пополам?

И в этот мимолетный, личный хаос ворвался ледяной голос.

— Наивная.

Слово прозвучало тихо, почти шепотом, но оно врезалось в воздух, как лезвие. Я вздрогнула и обернулась.

Иван проходил мимо, ведя за руку Тиму. Он не смотрел на меня. Он смотрел прямо перед собой,