Эндшпиль - Юлия Резник

Если бы мне месяц назад сказали, что я добровольно буду заниматься подобной хренью, я бы посоветовал человеку провериться у врача. Но бок о бок со мной трудится Марина. И почему-то это все меняет.

Она болтает без остановки. Рассказывает про какую-то тлю, любящую поселиться на огурцах. Про то, как они выращивали овощи, а ее брат потом приторговывал ими на трассе.

А я слушаю, слушаю, слушаю… И что странно, мне совершенно не надоедает ее болтовня. Только с непривычки побаливает голова.

Через час мы с ней выглядим как два бомжа. У нее на щеке грязный след. У меня все руки в этой пропитке, и просто дико ноет спина.

— Господи… Я сейчас сдохну, — стонет Марина, когда мы, наконец, заканчиваем.

— Пойдем руки мыть.

Она плетется к крану в мангальной зоне, открывает воду и, тихо застонав от удовольствия, подставляет под ледяную струю ладони и плещет водой в лицо. Я залипаю. Мир вокруг замедляется, вязнет... Солнце переливается в каплях воды, стекающих по ее шее вниз под ворот футболки. И именно в этот момент подсоединённый к умывальнику шланг срывает!

Марина визжит.

Струя ледяной воды бьет во все стороны. Шланг извивается, как взбесившаяся змея. Поливает ее. Меня. Газон. Свежую землю. Брызги грязи летят во все стороны. Через пару секунд мы насквозь мокрые.

— Рамиль, перекрой воду! — стучит зубами Мариша, заходясь в приступе истеричного смеха. Ее волосы прилипли к лицу. Футболка мокрая насквозь. Тонкая ткань облепляет грудь, на которую я стараюсь не пялиться. И хоть в ушах пульсирует: «Перекрой, перекрой, перекрой!», я даже с места не могу сдвинуться — у меня ступор. Потому что не могу вспомнить, где этот долбаный кран. Хотя риелтор мне точно показывал.

— Где… — облизываю губы, — перекрыть?

Мариша прекращает смеяться. Стряхивает с лица воду, бросает на меня задумчивый взгляд и вручает этот шланг в мои руки.

— Где-то в доме. Я поищу. Ты, главное, шланг держи. Может, под дерево пока лей…

Не знаю, сколько проходит времени, когда напор воды становится тише, а после и вовсе сходит на нет. Я в каком-то ступоре. Я зацикливаюсь. Я не могу не думать о том, что она поняла, что я ни на что не годен! И не знаю самых простых вещей, потому что меня им не учили, а сам… Сам я пока только пытаюсь разобраться с этой треклятой жизнью.

Отбрасываю шланг и отталкиваю от себя ногой. Я мокрый весь до трусов. А на улице страшно холодно. Обхожу дом. Вот и входная дверь. У порога — сброшенные Мариной грязные сланцы. За порогом — две пары туфель. Да ну на фиг! Только этого не хватало.

— Вы кто такая, и почему расхаживаете по дому моего сына в трусах?! — слышу вдруг голос матери.

— В смысле, почему? — возмущается Мариша. — Без трусов я стесняюсь!

Останавливаюсь в дверях гостиной, судорожно соображая... Это же шутка? Смешно. Я ведь до последнего боялся, что Марина стушуется. Но нет… Держится она на удивление достойно. Хотя я прекрасно знаю: мать не успокоится, пока не продавит человека под себя. Пока не согнет, не навяжет ему свои правила. Она всегда так делала. Со всеми. И особенно со мной. Сколько раз я пытался этому сопротивляться? Не сосчитать. Сколько раз хотел просто послать все к черту и, наконец, начать жить собственной жизнью? Еще больше. Только не могу я обидеть мать, которая меня в одиночку вырастила. Пусть и понимаю, что ее спекуляции на эту тему, рассказы о том, что она собой ради меня пожертвовала — ее личный выбор, за который я не в ответе. Но как только я начинаю сопротивляться ее давлению, повторяется один и тот же сценарий:

— Ты слышала, мам? — говорила она, будто они обсуждают меня за глаза, хотя, как правило, я нахожусь в одной с ними комнате. — Вот и вся благодарность за то, что я из него чемпиона вырастила! Что деньги искала, спонсоров, лучших тренеров… Что я тридцать лет вытирала ему сопли. А как карьера у сыночки поперла, денежки появились… так можно мать и за борт. Конечно, я же враг народа! Все кругом хорошие, а мать — враг.

Трясу головой, избавляясь от наваждения.

— Мама… Бабушка. Какой сюрприз. Вы чего это нагрянули на ночь глядя?

— А ты уже и расписание рейсов домой забыл?

— Оно меняется, — сцепив зубы, пожимаю плечами. Мариша в одних трусах и промокшем насквозь верхе дрожит. Я понимаю, почему она поспешила раздеться. Меня и самого изрядно колотит в мокром. Или это от страха… Или от ненависти. Я уже не знаю, что чувствую к этим двум.

— Пойдем переодеваться?

Мариша радостно кивает:

— Да, не мешало бы.

— Рамиль, это кто вообще?! Что она делает в нашем доме?!

— Это моя невеста. Марина. Мы съехались. И она живет здесь. Марина, познакомься — это моя мать Динара Александровна. И бабушка Гузель Айратовна.

Не дав им вставить хоть слово, беру Марину за руку и вывожу из комнаты. Сейчас будет лютый пиздец, но по какой-то неведомой мне причине я могу думать лишь о том, что моего бедра касается ее голое тело.

— А это что, правда их дом? — тихонько интересуется Марина, с тоской поглядывая на дверь.

— Нет, — качаю головой, прибавляя шагу. Не дам сбежать. Не сейчас. Она знала, на что подписалась. — А что?

— Ну, они так командуют! Мне будет неловко их отбривать в их же доме.

— Ни в чем себе не отказывай.

Марина кивает, останавливаясь на полпути.

— Знаешь, мне, наверное, не мешало бы принять горячий душ. А то и заболеть недолго.

— Отличная идея. Можем даже включить сауну, — откашливаюсь, невольно спускаясь взглядом по ее бедрам к ладным ножкам и аж до самых ступней — изящных и совсем маленьких.

— А как же гости?

— Я сто раз им говорил, что о своих визитах нужно предупреждать. — Осоловело моргаю. — Это их проблемы.

— Давай все же в другой раз? Как-то мне неловко.

Марина зябко обнимает себя руками. Волосы мокрые. Ресницы тоже. Ну, трусы я уже упоминал. Мы провели с ней, считай, целый день бок о бок. Но… Я не спешу от нее избавиться. Наоборот. Вообще ею не насытившись, я