Сто шагов до счастья - Ольга Гусевицина

выхода — сбить её или самому улететь в овраг. В последний момент он дёрнул руль в сторону, злясь на её упрямство и свою глупость. Вывернув на обочине, он чудом удержал мотоцикл, не дав ему улететь вниз, как комья земли из-под колёс. Ему бы остановиться, но адреналин кипел в крови, не позволяя здраво мыслить. Пролетев метров триста, он снова развернулся и стал догонять пару.

Макс вёл мотоцикл на одних рефлексах, не думая о том, что делает. Мозг кипел от противоречивых мыслей, подкидывая разные картинки того, что будет дальше. Как же ему хотелось, чтобы, когда он подъедет, Мариша шла одна! Или остановиться, чтобы Мариша села позади, обняла его за талию, и он увёз бы её от Жорика в укромное место… Но действительность была неумолима. Всё оставалось по-прежнему — нет, даже хуже: Жорик обнимал Маришу за талию, и её бедро прикасалось к нему при каждом шаге.

В этот раз Макс решил не рисковать. Промчался как можно дальше от парочки и погнал, не задумываясь, куда едет. Его душили обида и злость. Почему она с этим трусом Жорой?

Он остановился перед густым кустарником, осознав, что заехал на тупиковую улочку, где располагалась мастерская, в которой он работал, и сарай старой конюшни. Здесь он впервые увидел Маришу в этом же ярко-жёлтом сарафане. Потом преградил путь её велосипеду, желая познакомиться, и в шутку произнёс: «Тётя, и шо я в тебя такой влюблённый…» Казалось, это было вчера, а сегодня он здесь один, словно загнанный в угол.

Боль и отчаяние разрывали грудь. Как так вышло? Почему счастье оказалось таким коротким? Что он сделал не так? Макс опёрся на руль, уронив голову на руки. Больше он не мог себя сдерживать. Слёзы текли по щекам, но ему не было стыдно — лишь старый клён у забора видел эту слабость. Он слишком долго носил в себе всю накопившуюся горечь.

Втайне Макс надеялся, что Марише тоже плохо без него. Неужели всё было обманом? Неужели она ничего не чувствовала, а он сам придумал эти чувства за то короткое время, что они были вместе? Видимо, так. Вон она идёт в обнимку с Блином, а он боялся к ней лишний раз прикоснуться, чтобы не обидеть.

И зачем он ждал это дурацкое лето! Непонятно почему верил, что оно станет самым крутым в его жизни. Впрочем, так и вышло — никогда ещё он не чувствовал себя таким несчастным и таким счастливым, как этим летом.

Макс поднял голову, затуманенным взглядом уставившись в небо. В сгущавшихся сумерках зажигались первые звёзды. Слёзы высохли так же внезапно, как и хлынули, словно кто-то закрутил кран. «Это Большая Медведица», — отозвался в голове голос Мариши, когда его взгляд уловил знакомый ковш. Какие же странные у звездочётов представления о медведях! Проклятие! Он почти успокоился… Дурацкие звёзды. Макс опустил глаза и резко встряхнул головой, будто отгоняя наваждение.

Он слез с мотоцикла, подошёл к старому клёну. Под толстой веткой скрывалось неприметное дупло — его тайник. Макс протянул руку и нащупал не только пачку сигарет с коробком спичек, но и… плоский камень, к которому был привязан конверт. На строке «Кому» — чётко выведенное: «Тебе».

Руки дрогнули, едва не выронив находку. Он вспомнил, как однажды показал Марише этот тайник, не подозревая, что он станет почтовым ящиком.

Развязав ленточку и сунув камень в карман, дрожащими пальцами вскрыл конверт. Внутри — письмо, написанное ровным красивым почерком. Судорожно сглотнув, он начал читать.

Здравствуй, Макс.

Вот решила тебе написать. Просто подходить к тебе при всех я не хочу, как и оставаться с тобой наедине. Да и сомневаюсь, что смогу сказать тебе всё, чтобы расставить точки над «i». Плюс хочу поздравить тебя с днём рождения! Мне кажется, что ты непременно найдёшь письмо накануне.

За эти недели я переговорила со многими парнями и почти ни от кого не услышала доброго слова о тебе. Чаще — что-нибудь в пренебрежительном тоне.

Да, ты дрался, но только потому, что было задето твоё самолюбие и высокое мнение о себе, а не из любви ко мне. Спросишь, почему я не верю в твои чувства? Но, извини, как я могу тебе верить, если спустя полчаса ты назвал меня ночным мотыльком! (Это что за намёки? Такое не позволял себе ни один человек в моей жизни.) Жаль, что я тогда не врезала тебе за это.

Но, несмотря на всё, я хочу тебе верить, Макс! Хватит творить разную дичь. Я тебя прошу — остановись, стань человеком! Докажи мне и всем, что ты можешь больше, чем только кулаками махать! Чтоб мне не пришлось когда-нибудь произнести: «Боже, кого я любила!» И ещё люблю!

Мариша.

Несколько раз перечитав письмо, Макс не мог понять, что делать дальше. Первой реакцией было скомкать злополучный листок бумаги и зашвырнуть в траву, но он понял, что не может этого сделать.

— Мариша, Мариша! — тихо проговорил сам себе Макс. — Что же, я выполню твою просьбу, даже если для этого потребуется вся жизнь!

Он положил письмо в конверт и спрятал его во внутренний карман куртки. Вернувшись к мотоциклу, рванул к Ване. К его радости, друг оказался дома. Они прошли в большую комнату, плотно прикрыв за собой все двери.

— Прочти! — Макс сунул в руки друга белый конверт и плюхнулся на диван.

Ваня достал из конверта листок в клетку из ученической тетради и мельком взглянул на текст.

— Макс, это ведь тебе адресовано… Может, я не буду? — Друг уселся на стул напротив.

— Читай! — потребовал Макс.

Ваня пробежался взглядом по строчкам и вопросительно посмотрел на друга, нервно крутившего между пальцев плоский серый камень.

— Возьми. — Ваня вложил в конверт письмо.

— Что скажешь? — Макс спрятал послание вместе с камнем в карман.

Ваня облокотился на спинку стула и посмотрел в сторону, словно ища ответ. Потом вернул взгляд на Макса.

— У тебя всегда было больше врагов, чем друзей. Ничего удивительного, что ей наговорили про тебя гадостей, — пожал плечами Ваня.

— Да, но она права: я ведь дрался потому, что было задето самолюбие…

— Ну, знаешь ли, её выходка чьё хочешь самолюбие заденет, — перебил Ваня. — И Жорик тоже хорош. Так что здесь мимо цели.

Макс вздохнул. Может, друг прав, но всё равно что-то грызло изнутри.

— Жорику давно врезать хотелось, да только он всё как-то выходил сухим из воды. А здесь так удачно совпало… — Макс развёл руки в стороны.

— Вот и не парься.

— Легко тебе говорить, — скривился