Крестьянка. Из грязи в князи - Ian luv

принадлежащее подозреваемому, оставленное на месте преступления. Мотив на поверхности. Это была подстава. Грубая, наглая, рассчитанная на то, что репутация Волкова сыграет против него.

Мне нужно было увидеть комнату. Мне нужны были факты.

Когда пристав начал отдавать распоряжения, чтобы тело перенесли, а комнату опечатали, я, воспользовавшись суматохой, проскользнула внутрь под видом того, что нужно собрать разбросанное белье.

— Эй, ты! — рявкнул помощник пристава. — Ничего не трогать!

— Я только полотенца заберу, барин, кровищи-то сколько, пол испортится, — запричитала я, включая режим «глупой бабы».

Пока они отвлеклись, я быстро осмотрела место.

Во-первых, кинжал. Он вошел под углом снизу вверх. Морозов был высоким, Волков еще выше. Если бы они стояли лицом к лицу, удар пришелся бы прямо или сверху вниз. Удар снизу характерен для человека ростом ниже жертвы. Или если жертва сидела. Но стул перевернут *назад*, как будто он вскочил.

Во-вторых, бумаги. Они были разбросаны *поверх* лужи крови. Значит, их расшвыряли уже после убийства, чтобы имитировать обыск. Если бы убийца искал векселя, он бы сначала рылся в бумагах, а потом убил, или убил и искал. Кровь была бы *на* бумагах, а не под ними.

В-третьих... Я подошла к окну, у которого стоял Волков. Оно было закрыто на шпингалет. Но на подоконнике, с внутренней стороны, я заметила крохотный комочек грязи. Рыжей глины.

Я скосила глаза вниз, на свои башмаки. У нас во дворе чернозем. Глина была только в одном месте — в оранжерее, где пересаживали экзотические пальмы.

И самое главное. Запах. Сквозь металлический запах крови пробивался едва уловимый аромат. Сладковатый, приторный. Не мужской парфюм и не запах тела. Это пахло ванилью и дорогим табаком. Табак — понятно, купец курил. Но ваниль?

— А ну пошла вон! — гаркнул пристав, заметив меня.

Я покорно поклонилась и выскочила из комнаты, пряча дрожащие руки под фартуком. Пазл складывался.

* * *

Волкова заперли в его кабинете. У дверей поставили дюжего детину из местных жандармов. Все слуги попрятались по норам, обсуждая скорую каторгу для барина.

Я знала, что должна делать.

Я приготовила крепкий чай, положила на поднос немного еды и направилась к кабинету.

— Не велено, — буркнул охранник, преграждая путь алебардой.

— Барин с утра не ели, — сказала я твердо, глядя ему в глаза. — Ты хочешь, чтобы князь от голода помер до суда? Потом сам отвечать будешь? Или думаешь, он тебя потом не найдет, если оправдают? А его оправдают, уж поверь.

Упоминание о возможном оправдании и мести Волкова заставило жандарма стушеваться. Страх перед дворянами вбит в этих людей на генетическом уровне.

— Ладно, — буркнул он, отпирая дверь. — Только быстро. Поставила и вышла.

Я вошла.

В кабинете царил полумрак. Горела лишь одна свеча на столе. Волков сидел в кресле, откинув голову назад и закрыв глаза. Рядом стояла наполовину пустая бутылка коньяка. Он выглядел... сломленным? Нет. Он выглядел как человек, который устал бороться с миром, который так отчаянно хочет его уничтожить.

Я тихо поставила поднос на стол. Звон фарфора заставил его открыть глаза. Темные, бездонные омуты, в которых сейчас плескалась боль пополам с яростью.

— Я не звал тебя, Арина, — хрипло произнес он. — Уходи. Здесь теперь опасно находиться. Завтра меня увезут в острог. Тебе лучше держаться от меня подальше.

— Вы не убивали его, — сказала я. Это был не вопрос.

Он усмехнулся, горько и криво.

— Какая разница? Все улики против меня. Мотив, орудие, возможность. Пристав уже пишет рапорт. Меня сошлют на каторгу, имение продадут с молотка, Морозовы получат свои деньги, а моя дорогая супруга... — он запнулся, — Софья наконец-то станет свободной вдовой.

— Это была инсценировка, — я подошла ближе, игнорируя его приказ. — И я могу это доказать.

Волков выпрямился, его взгляд сфокусировался на мне. В нем проснулся интерес. Тот самый, хищный интерес, который я видела на ярмарке.

— О чем ты говоришь, девочка?

— Послушайте меня, Александр Николаевич, — я впервые назвала его по имени-отчеству, отбросив холопское подобострастие. Мой голос звучал твердо, как на совете директоров. — Первое: удар нанесен снизу вверх. Вы выше Морозова на голову. Вам пришлось бы присесть, чтобы так ударить. Это неудобно и нелогично в порыве ярости.

Он нахмурился, обдумывая мои слова.

— Второе, — продолжила я, загибая пальцы. — Бумаги разбросаны поверх крови. Значит, убийца сначала сделал дело, а потом устроил беспорядок, имитируя поиск векселей. Это хладнокровный расчет, а не спонтанная драка.

Волков встал. Он медленно подошел ко мне, возвышаясь надо мной, как скала. От него пахло коньяком, грозой и опасностью.

— Продолжай, — тихо приказал он.

— Третье. Глина. На подоконнике рыжая глина. Окно было закрыто изнутри, но глина свежая. Кто-то был в комнате до убийства или спрятался там. Такая глина есть только в оранжерее.

Глаза Волкова сузились.

— Оранжерея... — прошептал он. — Управляющий. Он занимается пересадкой.

— И последнее, — я сделала паузу, глядя ему прямо в глаза. — Запах. В комнате пахло ванилью. Я знаю этот запах. Это табак, который курит ваш управляющий, Карл Иванович. Он смешивает его сам.

В кабинете повисла тишина. Слышно было только, как дождь барабанит по стеклу и как тяжело дышит князь.

— Ты... — он смотрел на меня так, словно видел впервые. Не крепостную девку, не миловидную игрушку, а равную. — Кто ты такая, Арина? Откуда у тебя этот ум? Эта наблюдательность? Крестьянки не рассуждают как следователи сыскной полиции.

— Жизнь научила, — уклончиво ответила я. — Нужно выживать.

— Карл... — Волков сжал кулаки. — Он вел дела с Морозовым за моей спиной. Я подозревал воровство, но не думал, что они зайдут так далеко. Убить кредитора, подставить меня, чтобы завладеть имением через подставных лиц при распродаже... Гениально. И мерзко.

— У вас есть время до утра, — сказала я. — Следователь приедет к полудню. Если мы найдем векселя у управляющего или одежду в глине и крови...

— Мы? — перебил он меня. В его голосе появилась странная интонация. Вибрирующая, низкая.

Он сделал шаг ко мне. Я не отступила, хотя инстинкт самосохранения вопил: «Беги!». Но другой инстинкт, древний и женский, пригвоздил меня к месту.

— Ты спасаешь меня, — прошептал он, протягивая руку и касаясь моей щеки. Его пальцы были горячими и грубыми, но прикосновение — на удивление нежным. — Зачем? Я не был добр к тебе. Я купил тебя, как вещь. Я обращался с тобой, как с прислугой.

— Я не люблю несправедливость, — мой голос дрогнул. — И... я не хочу, чтобы вы погибли.

Его глаза потемнели, зрачки расширились, поглощая радужку. Воздух между нами наэлектризовался, стал плотным, как перед грозой. Все условности, все социальные барьеры, разделяющие князя и крестьянку, рухнули в этот