Пока сердце помнит - Надежда Ковалёва

Сегодня эта земля оказалась ненадёжной.

Он вошёл и сразу увидел бумаги на столе.

- Доминик Бомонт, - сказал Фредерик без вопроса.

- Часть сведений нашёл он. Часть - папа. Я хочу услышать остальное от тебя.

Фредерик снял перчатки и не сел.

- Хорошо.

Это спокойное согласие почти заставило её надеяться, что всё объяснимо.

- Насколько велики потери «Баркли и Холл»?

- Большие. Но не смертельные, если вернётся «Провиденс».

- А если не вернётся?

Он отвёл взгляд.

- Мы потеряем часть капитала.

- «Мы» - это кто?

- Партнёры.

- И мой отец?

Молчание длилось совсем недолго, но Эмилии хватило.

Фредерик прошёл к камину.

- Я считал риск управляемым.

- Ты сказал ему, что после свадьбы можно будет использовать моё приданое как дополнительное обеспечение?

- Только если понадобится.

Фредерик отвёл взгляд к камину. Этого короткого движения оказалось достаточно: ответ Эмилия уже знала.

- Не отвечай на другой вопрос. Ты сказал?

- Да.

Эмилия долго смотрела на него. Она ожидала злости, но почувствовала усталость. Та самая доброжелательная уверенность Фредерика, которая прежде казалась надёжностью, вдруг обернулась другой стороной: он был искренне убеждён, что сумеет всё устроить лучше остальных.

- Почему мне не сказал?

- Потому что торговля никогда тебя не интересовала.

- Мои деньги меня интересуют.

- Эмилия, я не собирался причинять вред твоей семье. Следующий рейс должен был закрыть долги. Я хотел выиграть время.

- Моим приданым и землёй отца.

- Нашим будущим состоянием, - поправил он, и в ту же секунду понял ошибку.

Эмилия стянула перчатки и положила их на колени, чтобы Фредерик не заметил дрожь в пальцах.

- Ты уже распоряжаешься тем, что ещё не принадлежит тебе.

- После свадьбы мы стали бы семьёй.

- Семья не означает, что один человек решает, а другому сообщает результат.

- Это Бомонт вложил тебе в голову?

Она едва не рассмеялась. Как удивительно: два мужчины, настолько непохожие друг на друга, в один и тот же день попытались объяснить ей, что происходит в её собственной жизни.

- Доминик сегодня поступил хуже тебя, - сказала она. - Он тоже решил за меня. Но я сейчас говорю не о нём.

Фредерик наконец сел напротив.

- Я люблю тебя.

Эмилия поверила. В этом и заключалась самая горькая часть. Он любил её настолько, насколько умел: помнил, что она не пьёт шампанское натощак, приносил отцу книги, зимой велел нагреть её экипаж перед долгой дорогой. Просто в его представлении жена должна была доверять мужу важные решения, а муж - избавлять её от неприятных подробностей.

- Я верю.

На лице Фредерика появилось облегчение.

- Тогда…

- И всё равно не выйду за тебя.

Он замолчал.

Эмилия сняла кольцо. Камень блеснул на ладони, и на короткое мгновение ей захотелось вернуть всё назад - не потому, что она любила Фредерика, а потому, что ещё утром жизнь имела понятные очертания. Свадьба в июле. Дом в Лондоне. Зимы в Беркшире. Дети, возможно. Спокойствие.

Она положила кольцо на стол.

- Из-за Бомонта? - спросил Фредерик.

- Нет. Не делай ему такого подарка.

Уголок его рта дрогнул. Это была знакомая сдержанная улыбка, которая когда-то казалась ей обещанием безопасной жизни.

- Я ухожу из этой помолвки из-за себя. Я не хочу быть женой, которой правду сообщают только тогда, когда мужчины уже всё решили.

Фредерик посмотрел на кольцо.

- Ты пожалеешь.

- Возможно. Но это будет моя ошибка.

Она вышла прежде, чем слёзы успели появиться. В коридоре её ждал отец. Сэр Эдмунд был бледен и держался за трость обеими руками.

- Милая…

Эмилия подошла и обняла его.

- Ты знал не всё, папа.

- Я должен был спросить больше.

- И я тоже.

Они простояли так несколько минут. Потом сэр Эдмунд попытался извиниться за деньги, за Фредерика, за собственную доверчивость. Эмилия остановила его.

- Мы разберёмся. Но теперь - вместе.

Только поднявшись в спальню и закрыв дверь, она позволила себе заплакать. Не по Фредерику одному, не по разрушенной свадьбе и даже не по потерянному спокойствию. Она оплакивала жизнь, которую уже успела мысленно прожить, хотя эта жизнь никогда не была настоящей.

Когда слёзы закончились, впереди осталось пугающе много пустого места. Никто больше не говорил Эмилии, каким должен быть следующий шаг. От этой мысли было и страшно, и удивительно легко.

После разговора с отцом Эмилия спустилась в сад. Ей не хотелось оставаться в доме, где каждая вещь напоминала о будущем, которое ещё утром казалось определённым: ткань для свадебного платья лежала в комнате наверху, на секретере ждала список гостей, садовник уже обещал сохранить белые розы к июлю.

Она дошла до старой яблони и остановилась. За стеной сада тянулись поля Уинтеров. Земля, о которой мужчины последние недели говорили так, словно это были только цифры на бумаге, имела запах, цвет и память. Здесь её мать учила её различать птиц. Здесь отец когда-то ставил маленькую Эмилию на седло перед собой. На дальней ферме жила семья, чей старший сын родился в один день с ней.

Сэр Эдмунд вышел вслед за дочерью. Он шёл медленнее обычного.

- Я должен был рассказать тебе раньше, - сказал он.

Эмилия повернулась.

- О документах?

- О том, сколько поставил на эту сделку.

Она прикрыла глаза.

- Папа.

- Я хотел со временем увеличить сумму твоего брачного обеспечения с двадцати до двадцати пяти тысяч. Земля у нас есть, но свободных денег меньше, чем полагает общество. После смерти твоей матери я перестал понимать половину бумаг из Лондона, а Фредерик говорил о судах и кредитах так уверенно, будто никакой опасности не существовало. Я позволил желанию сделать тебе лучше заглушить осторожность.

- И ты доверял.

- Да.

Он произнёс это без попытки оправдаться. Эмилия вдруг увидела не отца, который должен всё знать, а пожилого человека, испугавшегося за будущее единственного ребёнка и совершившего ошибку.

- Я