Печать Безумных. Белое и Чёрное - Екатерина Ивановна Гичко

— Так и должно быть? — Руахаш напряжённо посмотрел на мальчика-бога, который прижимался к его боку и не сводил восторженного и в то же время насмешливого взгляда с воплотившегося духа.

— Так не должно было быть никогда, — с улыбкой отозвался бог. Он не отрывал взгляда от Расххеридана и даже не моргал. Будто не хотел упустить и мгновения из развернувшегося зрелища. — Они не должны были сходить с ума, не должны до сих пор воевать… Они не должны были существовать. Они все должны были умереть, исчезнуть. Но вместо этого умирает их мир.

Руахаш понял его. Со слов Господина Ваирака он многое знал из давнего прошлого. Когда-то все живущие — и смертные, и бессмертные — едва не довели мир до гибели. Прошло много времени, мир успел зализать большинство из нанесённых ран, но здесь для сумасшедших духов мир продолжал умирать.

Что их так манило в растерзанном Хоёторе? Ощущение присутствия смерти? Или желание войти в её объятия и наконец прекратить собственные муки?

— Теперь я всё поменяю, — словно в забытьи бормотал восставший Господин. — Всё станет таким, каким было прежде.

У А-ары сжалось сердце в томительном испуге. Кого они освободили? Не похоже, чтобы этот Господин желал Хоётору хорошего. Из рассказов отца у неё сложилось впечатление о Втором Господине Арван-Ё, как о мудром, сильном и милосердном.

Этот Господин не был похож на отцовские рассказы.

— Мой новый народ, — Господин посмотрел куда-то вниз, и его лицо похолодело, безупречные черты застыли в высокомерии, — нуждается в очищении.

Мальчик-бог вдруг рассмеялся, словно предвкушая что-то. А Господин, имевший форму вытянутого полотна, мелко-мелко затрясся.

— Нет-нет-нет, — забормотал он, — только не песня… Не нужно петь.

Но по красивому лицу Расххеридана уже расползлась зловещая улыбка.

— Я лишь успокою их души, — и в его голосе появились скрежещущие нотки, как если бы льдины наплыли друг на друга. — Убаюкаю их страхи.

И То-нии схватилась за кольцо ворот.

— Не открывай, — мальчик-бог зыркнул на неё. — Здесь он вам нестрашен. По крайней мере, пока не станет тут полновластным хозяином.

А восставший Господин с высоты своего огромного роста рассеянно зашептал, и его шёпот жутковатым шипением расползался по всем углам Дома Духов и возносился куда-то к невидимому потолку.

— Их мучают страхи… Всех в Хоёторе мучают страхи. Я слышу их голоса, — тонкие белые пальцы коснулись ушей, ладони вжались в них, а сам дух зарычал: — Постоянно эти голоса… страхи… вопли… Ну же, не нужно бояться своего нового хозяина. Я ничуть не страшнее прежних.

Он окончательно выбрался из туманной дымки, и сама дымка превратилась в его паутинчатые одежды. Она собиралась мягкими складками на широких плечах и совершенно не скрывала очертаний крепкого тела. Господин был столь похож обликом на смертного, что это обескураживало. А-ара ожидала увидеть что-то более устрашающее. Отец никогда не описывал внешность Второго Господина Арван-Ё, а ей и в голову не приходило выспросить подробности.

Второй Господин Арван-Ё был… мужчиной. Это первое, что приходило в голову, при взгляде на него.

— Такой красивый снаружи и такой гадкий внутри, — То-нии была разочарована.

Мужская красота в Хоёторе не ценилась. Ценилась сила, здоровье, устрашающий вид. Господин Арван-Ё же был показательно красив. Прилично ли вообще мерить мужчину теми же категориями, что и женщину?

— Молчи, молчи! — А-ара сердито посмотрела на неё.

Глупая То-нии! Неужели она не понимает, что теперь-то Господин может сделать с ней всё, что только захочет?

Но Господин не слышал их. Он махнул рукой, и в древесных кронах зашелестел ветер. Тонкие пальцы медленно шевельнулись, словно перебирая невидимые струны, и А-аре от страшного напряжения показалось, что в порывах ветра появился какой-то ритм. Господин что-то загудел себе под нос, и совсем скоро стали слышны слова. Сперва не очень разборчиво, но потом всё явнее, всё четче и вот под тихий шелест ветра во все стороны потянулся негромкий напев. Ласковый и нежный. Оторопевшая А-ара вовсе глаза уставилась на Господина, не веря, что тот действительно поёт. И поёт прекрасно.

Его голос был тих и мягок и, казалось, лечил душевные раны. Мир вдруг стал ярче и прекраснее, воздух чище и слаще. Даже дрожащее полотно младшего Господина Рото-Ё больше не пугало и вообще походило цветом на дорогие и тонкие ткани севера Великой Степи.

Пусть лютый страх уснёт в душе,

Забудется кошмар,

Проснётся самый-самый светлый сон,

Раскроется мечта.

Листва вокруг окрасилась в свежие, весенние цвета, будто почки только-только лопнули, и наступила очередная пора молодости Леса. В лицо пахнуло свежестью, и перед глазами А-ары замелькали картинки самой беззаботной и самой прекрасной поры жизни — детства.

Стеклянный звон её пера

Разгонит мрак и грусть…

Засни же, спи,

Твой сладкий сон готов к тебе прийти.

Перед внутренним взором предстало суровое лицо отца, который будто бы никогда не улыбался. «Песни Второго Господина сладки и губительны для тех, кто их слышит. Его слово тяжело и способно ранить так, что кровь потечёт из жил».

А-ара вспоминала эти слова и понимала, что отец не всегда был прав. Или даже, возможно, был разочарован в Господине, потому говорил о нём такое.

Раскрой глаза и посмотри,

Как чисто небо днём,

Как медвяною сладостью

Стекает солнце в нём.

Груди стеснило восхищение при взгляде на небесную глубину, которая в Лесу столь часто была скрыта за густыми кронами. Золотистые солнечные лучи растекались по нему сладостью, и в воздухе повеяло ароматом доброго лесного мёда.

Как трели звонко-чистые

Несут ему скворцы,

И реет волокнистая

Туманность на свету.

Ползущее облако тянулось волокнами, а на его фоне, как челноки ткацкого станка, сновали птицы. Их, хоёторские, а не какой-то неведомый скворец.

А-ара пребывала в блаженной мечтательности, когда интонация Господина сменилась. Послышалась насмешка, лёгкая, но злобненькая, голос стал вкрадчивым.

Смотри. Тебе лишь снится,

Что счастье видишь ты.

Взгляни на эту землю!

Всмотрись в её кусты!

Взгляд тут же притянулся к полу, где никаких кустов не росло, и А-ара растерянно заморгала, чувствуя, что хмарь сползает с её сознания.

А Господин продолжил петь, и голос его становился всё злее, яростнее и громче.

Здесь каждый листик знает,

Что он пророс в крови!

И запах мертвечины

Сочится из-под земли.

А-ара сильнее вцепилась в руку То-нии. Светлые чувства сменилась тошнотворным запахом гниения. Казалось, всё то прекрасное, о чём она успела подумать, было изгажено и замарано.

А Господин продолжал обличительно и язвительно описывать ту действительность, в