Фейридейл - Вероника Ланцет

– Я не понимаю, – говорю я ей, но она только улыбается в ответ.

– Так суждено.

Лидия слабо сжимает меня в объятиях и снова просит Амона подарить ей покой.

– Родная, тебе лучше уйти.

– Я ее не оставлю, – качаю я головой. – Я останусь с тобой, – заверяю свою прекрасную девочку.

После всех ее жертв это самое малое, что я могу для нее сделать.

Лидия одними губами шепчет «спасибо».

Амон берет ее ладонь и подносит к своим губам, а затем прижимает ко лбу и на мгновение замирает.

– Я бы не справился без тебя, Диди, – шепчет он. – Ты превратилась в замечательную женщину, и я бесконечно горд тем, что могу называть тебя своей дочерью. Я люблю тебя. – С этими словами он прижимает свободную руку к ее груди, прямо над сердцем.

У нее на губах по-прежнему сияет самая прекрасная улыбка, когда она смотрит на нас.

Я наблюдаю, как поднимается и опускается ее грудь. Она успевает сделать еще несколько вздохов, прежде чем замирает навеки, опустив голову.

Я провожу ладонью по ее лицу, осторожно закрывая ей глаза. Молча прощаюсь с ней, еще раз благодаря за все, что она сделала, и извиняясь за то, что не была лучшей матерью.

Внезапно я понимаю, что делать дальше. Чего бы хотела она сама.

– Инсендиа, – шепчу я.

Черное пламя поглощает ее тело, пока от него не остается только горстка пепла. Так никто не нарушит ее покой.

Одна секунда. Именно столько я держусь, прежде чем у меня вырывается громкий крик, рыдания сотрясают тело, а ноги подкашиваются.

– Дарси, родная. – Амон обхватывает меня крепкими руками, и лишь его присутствие не дает мне окончательно рассыпаться на части, но едва-едва.

Я плачу так, как никогда не плакала – по всем, кого мы любили и потеряли.

– Тише, пожалуйста, – шепчет он мне на ухо, еще крепче прижимая меня к себе и пытаясь утешить, хотя его собственное сердце тоже разрывается от боли.

– Забери меня домой, пожалуйста, – умоляю я и отчаянно хватаюсь за него, впиваясь ногтями в кожу.

В следующее мгновение мы оказываемся в катакомбах.

Рыдания душат меня, слезы градом катятся по щекам, а сердце разбивается вдребезги снова и снова. Но когда я отстраняюсь от Амона и смотрю в его глаза, то вижу в них ту же печаль, смешанную с болью и испепеляющей душу агонией.

– Амон. Мой любимый Амон. – Я тянусь к его рубашке и срываю ее, обнажая ужасающее зрелище: его кожа теперь полностью истерзана глубокими рваными ранами.

Кровь стекает по его груди, и ее так много, что весь его торс окрашен в сплошной красный.

Следом я расстегиваю пуговицы на его брюках и спускаю их по ногам, потрясенная тем, что вижу новые раны.

Ни один сантиметр его кожи не остался нетронутым.

Я в панике поднимаю на него взгляд, но Амон только качает головой.

– Нет, – шепчет он. – Я ни о чем тебя не прошу, любовь моя. Не сейчас. Не тогда, когда наши сердца скорбят.

Он направляется в душ, чтобы смыть кровь, но я хватаю его за руку, останавливая.

– Я предлагаю сама. – Делаю глубокий вдох, содрогаясь всем телом от всхлипываний. – Пожалуйста, – шепчу я и медленно расстегиваю платье, позволяя ему упасть на пол.

– Займись со мной любовью, Амон. Пожалуйста, люби меня и помоги забыться. Помоги мне… – Голос срывается, и у меня вырывается еще больше криков, так что я сгибаюсь пополам от боли.

– Моя дорогая девочка, – выдыхает он.

Не успеваю я опомниться, как он укладывает меня на кровать, прижимаясь обнаженной грудью к моей. Наши тела идеально совпадают, и мы замираем, глядя друг другу в глаза, – две потерянные души, истерзанные скорбью от потери Лидии.

Я обвиваю ногами его талию и, просунув руку между нашими телами, обхватываю его член и направляю в себя.

Амон не отводит от меня взгляда, и в его прекрасных глазах, то и дело меняющих цвет с красного на черный и обратно, отражается ни с чем не сравнимая печаль. Он понимает, насколько хрупок этот миг, и сдерживается, отдавая контроль мне.

– Пожалуйста, – шепчу я, проталкивая головку с кольцом в лоно, и его внушительная плоть немедленно заполняет и растягивает меня.

– Любовь моя. – Амон прерывисто стонет, проникая в меня, а затем крепко обхватывает руками и накрывает мои губы поцелуем, который отдает смертью – вкусом слез, скорби и невыносимой душевной боли. Мы продолжаем целоваться, пока он медленно и осторожно входит в меня, занимаясь со мной любовью, как я и просила. Но даже когда мы касаемся и отдаемся друг другу, пустота в наших душах не исчезает.

Я наклоняю его голову набок, побуждая взять от меня то, что ему нужно, а сама прикусываю его кожу, ощущая вкус выступившей крови.

Он делает то же самое.

От болезненного укуса я сжимаюсь вокруг него, чувствуя его кровь повсюду.

Во рту, на теле, даже между ног.

Сейчас есть только мы. И я вновь обретаю смысл жизни, несмотря на нависшую над нами угрозу смерти.

– Я люблю тебя. Так сильно тебя люблю, – шепчу я, когда он ускоряет толчки. – Пожалуйста, никогда не покидай меня, Амон. Я этого не переживу.

– Никогда, родная. Куда ты – туда и я. Если ты существуешь, то и я тоже, – хрипло отвечает он и снова прижимается к моим губам. – А если тебя нет, то и меня тоже.

Я легонько провожу пальцами по его спине, чувствуя, как затягиваются раны.

Амон сжимает меня в крепких объятиях, неспешно двигаясь во мне, снова и снова, до тех пор, пока мы одновременно не взрываемся в экстазе. В этот миг наши мысли, как и сердца, начинают пульсировать в унисон.

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем я успокаиваюсь и перестаю плакать.

Подхватив меня на руки, Амон несет в душ и тщательно моет, после чего натягивает на меня большую рубашку и укладывает обратно в постель.

Я так вымотана, что едва могу пошевелиться.

И просто наблюдаю, как он чем-то занимается в углу. Вскоре он возвращается ко мне, держа в руках ожерелье – то самое ожерелье.

Он вставил драгоценный камень в оправу, так что украшение выглядит практически в точности как оригинал.

– Лидия хотела бы, чтобы ты надела его, родная, – шепчет Амон, опускаясь на колени у кровати и застегивая его на моей шее.

– Спасибо. – Я натянуто улыбаюсь и целую его в щеку.

Я оттягиваю воротник рубашки, чтобы спрятать ожерелье, и, как только драгоценный камень касается кожи, во мне вспыхивает неведомый прежде жар.

Глаза расширяются от тревоги, и я открываю