Пособие по приручению принца. Инструкция прилагается - Katharina

воцарилась странная, зыбкая тишина. Героизм, который должен был случиться, не случился. Вместо него была работа. Эффективная, результативная, но лишенная привычного для этого мира пафоса. Света чувствовала себя как после сдачи сложного квартального отчета — уставшей, но удовлетворенной. Однако привычная бессонница, ее старый спутник из прошлой жизни, никуда не делась.

Ночью замок был иным. Безлюдные коридоры, освещенные лишь отблесками луны сквозь арочные окна, хранили гулкую, глубокую тишину. Шелковые простыни, несмотря на всю свою роскошь, казались ей слишком скользкими и чужими. Мысли о пыльной квартире, о запахе старых книг в библиотеке, о простом чае из пакетика наскучали ей такой острой тоской, что она поднялась и, накинув первый попавшийся плащ, вышла из покоев.

Ее ноги сами понесли ее в единственное место, где она чувствовала хоть какое-то подобие дома. В библиотеку. Массивная дубовая дверь была приоткрыта, и из щели лился теплый, дрожащий свет. Не ровный свет магических кристаллов, а живой, трепещущий свет пламени.

Она вошла. Огромный зал тонул во мраке, и лишь в дальнем его конце, в его личной келье, горела лампада. Сайрус сидел за своим столом, заваленным свитками и книгами. Он не работал. Он просто сидел, уставившись в пламя, а его пальцы бессознательно гладили страницу древнего манускрипта. Его светлые волосы казались серебряными в огненном свете, а на его обычно озабоченном лице лежала печать такой глубокой, существенциальной усталости, что Света на мгновение застыла в нерешительности.

— Я не помешаю? — тихо спросила она.

Он вздрогнул, но не обернулся. Казалось, ее появление было для него не неожиданностью, а лишь продолжением его мрачных размышлений.

— Вы всегда мешаете, леди Лилианна, — ответил он, и в его голосе не было упрека, лишь констатация факта. — Вы — олицетворение помехи. Ходячее, дышащее отклонение от нормы.

— Спасибо, — сказала Света, подходя и присаживаясь на край стола, не спрашивая разрешения. — Лучший комплимент, который я слышала за все время здесь.

Он наконец поднял на нее глаза. Синие, как летнее небо, и сейчас такие же бездонные и печальные.

— Я не шутил. Вы разрушаете все, к чему прикасаетесь. Сценарий. Судьбы. Законы этого мира.

— Законы, которые вели меня тонуть в болоте и давать себя похищать? Спасибо, не нужно.

Он покачал головой, откинулся на спинку стула и провел рукой по лицу.

— Вы не понимаете. Это не просто текст. Это… структура. Основа. Как фундамент у здания. Вы выдергиваете из него камни, один за другим, и удивляетесь, что все трещит по швам.

— А вы просто наблюдаете? — в голосе Светы прозвучала легкая насмешка. — Сидите здесь, в своем святилище, и фиксируете разрушение?

— А что я могу сделать? — в его голосе впервые прозвучала настоящая, не притворная боль. — Я — Хранитель. Не Творец. Я могу читать, но не могу писать. Я знаю, что должно случиться, но не могу заставить это случиться. Я… смотритель в музее, где все экспонаты вдруг ожили и начали вести себя не по правилам.

Он замолчал, глядя на пламя. Света молчала тоже, давая ему говорить. Она видела, что ему невыносимо тяжело носить это знание в одиночестве.

— Вы знаете, каково это? — прошептал он. — Знать дату и причину смерти каждого человека в этом замке? Знать, кто кого полюбит, кто предаст, кто умрет от несварения устриц через десять лет? Знать, что твоя собственная жизнь расписана по пунктам, как отчет о урожае? «Сайрус, 25 лет. Продолжает службу в библиотеке. Испытывает легкую симпатию к служанке Марте, но не сделает шаг, ибо не прописано в своде. Умрет в шестьдесят три от падения стеллажа с фолиантами во время землетрясения, которого еще не было». Я знаю дату и причину своей смерти, леди Лилианна. И я должен жить с этим знанием каждый день, как с тараканом в голове, которого нельзя раздавить.

Света смотрела на него, и ее цинизм таял, как весенний снег. Она думала, что только она одна чувствует себя чужой в этом мире. Но он был чужим вдвойне.

— А... а ты не можешь ничего изменить? — тихо спросила она. — Предупредить того, кто умрет от устриц? Или... или ту служанку Марту, что ты, может быть, и правда хочешь пригласить на прогулку?

Сайрус горько усмехнулся, и в этой усмешке была вся безысходность его положения.

— Вы думаете, я не пытался? В шестнадцать лет я узнал, что мой друг, сын кузнеца, разобьется, упав с лошади через три года. Я делал все, чтобы отвратить его от верховой езды. Водил в библиотеку, подсовывал книги по астрономии, даже подстроил кражу его седла. В итоге, за неделю до предсказанной даты, он пошел помогать соседу чистить крышу и поскользнулся на черепице. Смерть через падение. Причина — иная. Дата — та же. Реальность... она обладает ужасной гибкостью, леди Лилианна. Она не позволит вам изменить главное. Она лишь может извратить путь к неизбежному, сделав его еще более жестоким и нелепым. После этого я понял: я не спаситель. Я — некролог, который читает себя заранее. — Он замолчал, и в тишине библиотеки его дыхание казалось неестественно громким. Света представила себе этого мальчика, безуспешно пытающегося спасти друга, и ее сердце сжалось.

Ее бунт был против абстрактных правил. Его тюрьма была выстроена из конкретных, неумолимых дат и причин, в которых тонули любые попытки что-либо изменить. Она протянула руку и на секунду коснулась его руки, лежавшей на столе. Жест был нежным, почти невесомым. Он вздрогнул, но не отдернул ладонь. Это был первый знак простого человеческого участия, который он получал за долгие годы, и он, казалось, обжигал его сильнее любого пламени.

— А что… что прописано в своде про меня? Настоящую меня? — осторожно спросила она.

Он горько усмехнулся.

— Ничего. Там есть Лилианна. Ее реплики, ее поступки, ее чувства. Вас там нет. Вы — белое пятно. Тишина в симфонии. Вы… ошибка, которая обрела голос. И этот голос… — он посмотрел на нее, и в его глазах было что-то неуловимое, — этот голос говорит такие вещи, которые никто здесь никогда не говорил.

Они сидели в тишине, слушая, как потрескивает фитиль в масляной лампе. Лунный свет, смешиваясь с огненным, отбрасывал на стены из книг причудливые, танцующие тени.

— А знаешь, что самое ужасное? — тихо сказала Света, впервые опуская формальности. — Я скучаю по тому миру. По своему миру. По дурацкой квартире с протекающим краном, по работе, на которой меня никто не понимал, по этому чувству… что все бессмысленно и уныло. Потому что это была моя бессмысленность. Мое уныние. А здесь… — она обвела рукой пространство, — здесь все пронизано чужой,