Пробуждение - А. Л. Вудс

Интернете обо мне, о моей семье. Мою грудь сдавило, платье стало тесным. Я не хотела в это верить. Я не хотела думать, что Шон опустится до такого уровня, что его нетерпение заставит его нарушить мою частную жизнь таким образом.

— Это правда? — вопрос прозвучал как рычание.

Их молчание говорило о многом, и кусочки головоломки внезапно встали на свои места. Он уже знал все в ночь годовщины Холли Джейн. Он знал, он знал, и позволил мне унизить себя.

Лоботомия была бы лучше, чем правда.

Мои секреты вообще никогда не принадлежали мне.

Сестры Таварес по-прежнему хранили молчание.

Значение возражения Марии против моего присутствия приобрело смысл.

Я издала звук, который в равной степени был сдавленным смехом и криком предательства. Мои ноги подкосились назад, разум заглушил крик моего имени за спиной, когда я побежала к двери. Все мое тело дрожало, я распахнула двери в сад и ввалилась в переполненную кухню. Проталкиваясь сквозь толпу людей и оглядывая кончики голов и тел, которые шумели вместе, как косяк рыб, я искала его.

Рука Шона была перекинута через плечо Дуги, который произносил тост, задевая рюмками несколько других.

— Sláinte! — заключил Дуги, поднимая свой бокал.

Группа чокнулась бокалами, звон ударил мне по ушам. Все звучало намного громче, когда я сосредотачивалась на нем. Он всегда казался мне больше, чем жизнь. Все было ярче, менее мрачно. Но так было со всеми, кто, как я думала, был на моей стороне, не так ли? Он был еще одним человеком, из-за которого я ослепла, перестала обращать на него внимание и где-то по пути упустила признаки, потому что я сказала себе, что он в безопасности. Я доверяла ему. Он обещал мне. Если бы я посмотрела на доказательства, если бы я была менее эмоциональна, менее реактивена, я бы увидела, что его яркий, сияющий свет и великолепие были не чем иным, как фарсом... недостоверным.

Гребаная ложь.

Шон опрокинул янтарную жидкость себе в горло; я наблюдала, как плавно изгибается его горло и улыбка возвращается на место.

Мы были так близки к счастью, не так ли? Так близки, что я ощущала это на вкус, как аромат виски на его языке. Его темные глаза встретились с моими, высасывая весь воздух из моих легких одним взглядом.

Интересно, что он видел прямо сейчас. Что бы это ни было, этого было достаточно, чтобы он перестал улыбаться и выпрямил спину.

Теплые руки сжали мой бицепс сзади, цветочный аромат духов Трины ударил мне в нос.

— Ракель, пожалуйста.

Я едва уловила ее мольбу; все, что я могла сделать, это сосредоточиться на человеке, который с такой легкостью предал меня. Я облегчила ему задачу, не так ли? Я облегчала задачу для всех.

Его ужас встал на свои места.

— Трина, — голос Марии был низким и уверенным. — Я разберусь с этим. Иди умойся.

Справишься с этим? Я не была одной из ее неудобных проблем, которую ей нужно было решать с помощью юристов, пока я не сотрудничала и не соглашалась подписывать соглашение о неразглашении.

— Я думала, ты знаешь, — всхлипнула Трина, не обращая внимания на Марию.

— Ты устраиваешь сцену, — прошипела Ливи. Я практически слышала, как ее обеспокоенный взгляд обшаривает комнату.

По лицу Шона пробежало темное облако, его суровый взгляд метался между сестрами, затем остановился на мне. Он знал, что я знаю. Я видела это по тому, как у него опустились веки, задергалась челюсть и сжался кулак, сжимающий рюмку.

— Ракель, это была моя вина, — сказала Мария таким нехарактерно тихим голосом, что я почти не расслышала ее. Может быть, она впервые поняла, что не может заставить кого-то подчиниться. — Это была моя идея, а не Шона.

Ее идея? Конечно, в эту часть я поверила. В конце концов, почему я должна ожидать от нее чего-то другого? Юрист, старшая сестра, защитница. Она точно сказала мне, кто она такая, и я уважала это.

Но я ожидала от него большего. Мужчина, который сказал мне, что любит меня, когда едва знал.

По крайней мере, я думала, что он меня не знал. Мне захотелось рассмеяться. Все это время он знал обо мне больше, чем я предполагала. Я была всего лишь дурой.

Шон убедил меня, что именно я была препятствием на пути к нашему счастью и хорошей совместной жизни.

Я была той, кто слишком боялся нуждаться в ком-то, слишком боялся совершить прыжок.

И я была там, по гребаной причине.

Они назвали это инстинктом. Интуицией. И я проигнорировала этот тихий голосок из-за первого парня, который обманул меня, заставив поверить, что уважает меня достаточно, чтобы позволить мне прийти к нему добровольно, позволить мне влюбиться в него в моем темпе, на моих собственных условиях.

Не потому, что он был каким-то больным кукловодом, манипулирующим мной за кулисами, дергая за ниточки во всех нужных местах, как будто мы были не более чем парой сломанных марионеток.

Как я могла быть такой чертовски глупой? Как я снова позволила себе стать такой наивной, когда не заметила красной краски на совершенно белой стене?

Нет, Шон был виноват в этом не меньше Марии. Возможно, даже больше. Как давно он знал? До того, как он перегнул меня через стол в этом самом доме и назвал лгуньей и трусихой? После того, как он привел меня в дом своей мамы на День благодарения? Когда я оказалась в его постели, а он в моем сердце?

Мои ноги задрожали, трясущиеся руки обхватили меня за талию. Меня затошнило, и я тяжело втянула воздух, как будто от этого зависела моя жизнь, когда у меня перехватило горло.

— Он никогда не хотел этого. Это была я. Пожалуйста, не сердись на него, — Мария не пресмыкалась, она не умоляла. Услышав мольбу, слетевшую с ее губ, она только поняла, насколько это было неправильно.

Это было непростительно.

Она сказала что-то еще, но я ее не расслышала. Мой одурманенный мозг больше ничего не регистрировал, проницаемые сита, которые когда-то существовали в моем сознании, были забиты ложью.

Шон, должно быть, знал обо всем в ту ночь, когда появился в Адвокате. Вот почему он пришел туда в тот конкретный день; он понимал важность происходящего. Унижение кольнуло в уголках моих век. Я сильно и быстро заморгала, желая, чтобы слезы оставили меня в покое.

Разве мне не было по крайней мере позволено сохранять достоинство? Казалось, все, что я делала с тех пор, как он вошел в мою жизнь — это плакала, а потом