Пробуждение - А. Л. Вудс

— Я вернусь, милая.

От меня не ускользнуло, как его акцент графства Бристоль подчеркивал нежность.

Когда он был вне пределов слышимости, я ткнула Пенелопу указательным пальцем в бицепс.

— Почему ты ведешь себя как сучка? — спросила я.

Ее взгляд опустился туда, куда я ее ткнула. Должно быть, что-то промелькнуло в ее помутившемся мозгу, потому что на ее лице появилось нечто сродни тому, как будто она обнаружила, что носит с собой подделку Louis Vuitton, и все поняли это раньше нее.

— Неужели я? — ее рот приоткрылся.

Из ниоткуда в уголках ее глаз прорвалась плотина, и там скопились слезы. Ее голубизна Атлантического океана переливалась, отблеск отражался в огнях над нами.

— Я и не пытаюсь быть такой, — она прижала тыльную сторону ладони ко рту, шмыгая носом. — Я просто... я чувствую себя не в своей тарелке.

— Пен, — прошептала я, нежно кладя руку ей на плечо. — Все в порядке. Что случилось?

— Ничего, — она шмыгнула носом. — Это гормоны, я слежу за своим телом, но на самом деле я не в нем. Я заставляю людей наблюдать. Все кажутся такими себе, а я... я — это не я, понимаешь?

Не совсем. Я понятия не имела, что она имела в виду.

Дуги вернулся с новым бокалом, выглядя запыхавшимся. На его лбу выступила небольшая струйка пота.

— Вместо этого я взял тебе персиковый, — он внимательно взглянул на нее, и выражение его лица стало пепельным. — В чем дело? Что случилось?

— Мне жаль, что я такая сука.

Она бросилась в его объятия, жидкость в бокале расплескалась, перелилась через край, потекла по его пальцам.

Святая мать гребаных перепадов настроения.

Пенелопа уткнулась лицом в изгиб его шеи.

— Эй, эй, — он положил большую ладонь ей на поясницу, прижимая к себе. — Ты не сука.

Я не согласилась, но он получил очки за то, что уберег ее от правды. Ее гормоны превратили мою буйную, беспринципную лучшую подругу в хнычущее эмоциональное ничтожество, у которого стабильности примерно столько же, сколько у куска пластилина в лапах малыша.

Сжав губы, чтобы сдержать смех, я нежно похлопала ее по плечу.

— Я думаю, ты прекрасно справишься без алкоголя.

— Неподходящее время для легкомыслия, Ракель, — всхлипнула она.

Дуги сжал губы, как будто он тоже пытался не расхохотаться.

— Почему бы нам не пойти умыть тебе лицо, солнышко?

— Перестань называть меня так, — она прижала его крепче, рыдания сотрясали все ее тело. — Я гроза.

— Нет, это не так, — заверил он, глядя в небо, его губы дрожали от смеха, который испытывал его. — Ты — солнце теплым летним днем на Кейптауне, Пенни.

О, дайте мне передохнуть.

Пенелопа икнула, ее хватка ослабла, на лице появилось выражение задумчивости. Она отодвинулась от него, обнаружив его зеленые глаза.

— Неужели?

— Правда, солнышко, — заверил он, притягивая ее обратно для еще одного объятия.

Если другие гости и были обеспокоены, то никак этого не показали. Никто не пялился на ведущую, у которой были заплаканные глаза, что резко отличалось от того, кем она была в любой другой момент своей жизни. В глазах всех остальных поведение Пенелопы казалось таким же нормальным, как апрельский дождь. Здесь не было ничего необычного.

Беспокойство охватило меня с обеих сторон, волосы на затылке встали дыбом, мои глаза блуждали по комнате в поисках источника моего дискомфорта.

Классическую красоту Марии невозможно было не заметить в море невзрачных и заурядно выглядящих людей. Она смотрела прямо в центр, туда, где мы сбились в кружок. Слева от нее мужчина, у которого, как я знала, не было ни единого шанса забраться к ней в постель, обратился к ее профилю. Мария не обратила на него внимания, ее губы даже не дрогнули. Она выглядела вялой, скучающей.

Я отогнала неприятное ощущение, когда поняла, что ее пристальный взгляд направлен не на меня — он был прикован к Дуги. Я оглянулась на будущего мужа моей лучшей подруги. Он встретил каменный взгляд Марии, одарив ее полуулыбкой.

Мороз Марии не таял, и Дуги, казалось, не слишком заботился о том, чтобы это изменить. Она наклонила голову, оглядываясь на мужчину, который пытался разрушить ее эмоциональную крепость. Он замолчал на середине предложения, когда она поднялась на ноги, грациозная, как прима-балерина, и ушла. Парень, который разговаривал с ней — или, может быть, поскольку она не обращала внимания на него — даже не пытался скрыть своего потрясения, но это не помешало ему наблюдать за плавным покачиванием ее бедер в дорогом на вид кроваво-красном платье-карандаше, которое не только подчеркивало ее стройную фигуру, но и было неподвластно времени.

Все это взаимодействие было... странным.

— Ты знаешь, как трудно сейчас найти открывалку для бутылок? — голос Шона прервал мысли, роящиеся в моем мозгу. — Мне пришлось пустить в ход зубы, чтобы… — его шаги замедлились, когда он перевел взгляд с нас троих. — Что случилось?

— Гормоны, — фыркнула Пенелопа, разжимая хватку плюшевого мишки на плечах Дуги, хотя все еще цеплялась за его руку, как будто она была пассажиркой тонущего корабля, а он провожал ее до спасательной шлюпки.

Лоб Шона наморщился, на его лице застыл вопрос. Он взглянул на меня. Я неуверенно пожала плечами. Если он хотел получить объяснение того, что только что произошло, я была не тем человеком, которого следовало спрашивать. Мое предположение было примерно таким же хорошим, как и его.

— Теперь я готова пойти умыться, — прошептала Пенелопа. Дуги стряхнул с лица отрешенность, его глаза прояснились от того, куда он мысленно ушел. Он улыбнулся Пенелопе, потянулся к ее руке, чтобы провести губами по костяшкам пальцев, затем увел ее прочь.

Шон протянул бутылку мне. Мне потребовались все силы, чтобы сдержать желание выпить ее залпом.

— Кажется, я довела ее до слез, — сказала я, нахмурившись.

Он поднес свою бутылку к губам, помедлив, прежде чем сделать быстрый глоток.

— Сомневаюсь.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

— Потому что Пенелопа уже несколько недель является своего рода источником Вдохновения для Пивоваров.

Чувство вины захлестнуло меня. Я была настолько погружена в собственную жизнь, что едва поговорил с ней, чтобы узнать, как дела. Я не имела ни малейшего представления о том, через что она проходила, и она была для меня ничем иным, как присутствующей и доступной. Как обычно.

— Не надо, — предупредил он.

— Что «не надо»?

— Ты корчишь рожу именно тогда, когда собираешься заставить себя чувствовать себя дерьмово из-за чего-то, что не имеет к тебе никакого отношения.

— Мне следовало бы...

— Нет, — он снова прервал меня, приложив подушечку указательного пальца к моим губам. — Никаких