Пробуждение - А. Л. Вудс

— Я не очень хороша в этом.

Она съежилась на своем сиденье, ее руки сжались в кулаки на бедрах. Все, чего я хотел, это смягчить то, что делало ее клубком напряжения, притянуть ее к себе и сказать ей, что все, что она хотела сказать, она могла сказать, и мы бы с этим справились.

Но я ничего не сделал.

— Если этот вариант все еще обсуждается... — она подвинулась, скрестив лодыжки перед собой. Она расправила плечи. — Я бы хотела принять твое предложение о переезде.

Ее улыбка была мягкой, но я увидел тревогу в уголках ее лица, которая усилилась от моего молчания.

Я уставился на нее, моргая. Мой затуманенный мозг отправил мои слова и когнитивные размышления в отпуск, куда-нибудь в тепло, с песчинками, которые наполняли мое горло, и мягким плеском волн в моем сознании, которое окутывало меня, как белый шум.

Я вытаращил на нее глаза.

— Ты хочешь переехать? — хрипло спросил я, мой локоть соскользнул с дверного косяка.

Ее плечи поникли, голова слабо кивнула.

— Я не умею готовить и не настолько опрятна, но я тихая и саркастичная, и у меня получаются оладьи.

Я отпрянул, издав мучительный звук.

— Они отвратительны.

Она дернулась на своем сиденье, напряженная, как прут, и уставилась на меня сузившимися глазами.

— Возьми свои слова обратно прямо сейчас.

Я отстегнул ремень безопасности, нащупал рычаг, отодвигающий мое кресло назад, и отодвинулся как можно дальше назад.

— Так и есть.

Мой большой палец нашел кнопку извлечения на ее ремне безопасности и нажал на нее. Она сняла ремень безопасности с талии. Она повторила мой жест, затем отъехала от центральной консоли и опустилась мне на колени.

Ракель обвила руками мою шею. Она едва могла сдержать дрожь, которая пробежала по ее телу, когда мои руки скользнули вверх по внешней стороне ее бедер, за вуаль платья, которое окутывало ее. Мои холодные руки обхватили плоть ее задницы, притягивая ее к себе. Из-за нее было невозможно держать свои руки при себе.

— Кто подумал, что было бы неплохо намазывать зефирный крем и арахисовое масло на оладьи вместе? — потребовал я ответа.

Коснувшись своими губами моих, она прошептала мне в губы:

— Кулинарный гений.

— В оладьях нет никакой питательной ценности...

Она заставила меня замолчать, прижавшись к моим губам еще одним крепким поцелуем. Все еще прижимаясь губами к моим, она сказала:

— Не заканчивай это предложение.

С этими словами Ракель качнула бедрами вперед.

Проклятие слетело с моих губ. Прекрасно. Я бы пока ограничился этим аргументом.

Я одарил ее плутоватой улыбкой.

— Как насчет того, чтобы ты просто позволила мне положить чаевые?

Я рассчитывал, что она найдет меня таким же неотразимым, какой я находил ее.

— Шон, — предупредила она, когда я протянул вперед ладонь, которой до этого ощупывал ее. Ее возбуждение, возникшее ранее, побледнело по сравнению с плотиной, которая теперь существовала у нее между ног. — Да или нет?

— Да, я хочу внести свой вклад, но если остальная часть меня последует моему примеру, это не моя вина.

Я подвинул ее тело вперед, мой рот нашел изгиб ее горла, пробежался зубами по жилке там. Ее пульс сильно и быстро бился у моего рта, и я ничего так не хотел, как посасывать, покусывать и лизать это местечко, погружаясь в нее.

— Я не это имела в виду, задавая этот вопрос.

Мои блуждающие руки замерли, скользя вниз по ее бедрам, пока я не обхватил ее колени.

Ее грудь поднималась и опускалась, пока она собиралась с мыслями, щека выпячивалась там, где ее язык исследовал внутреннюю часть рта.

— Ты все еще хочешь, чтобы я переехала к тебе?

Я провел языком по верхней губе, сжимая губы.

— Это зависит от обстоятельств.

Это замечание стерло веселье, раскрасневшее ее лицо. Она скрестила руки на груди, ее тело застыло у меня на коленях.

— Обстоятельств?

— От того, собираешься ли ты готовить оладьи в нашем доме.

Я не упустил из виду, как она прихорашивалась на мне, когда я употребил слово — наша. Она расцвела, как цветок, и это было самое красивое, что я когда-либо видел.

— Должен признаться, я никогда в жизни не покупал зефирный крем. С кулинарной точки зрения это кажется немного кощунственным. С таким же успехом они могли наложить вето на этот ингредиент из нашего репертуара в кулинарной школе, а моя семья уж точно никогда его не ела.

— Вот что я тебе скажу, — начала она, и в ее глазах вспыхнул жар. — Я разрешу тебе намазать меня зефирным кремом, чтобы улучшить тебе вкус.

Что ж, это было чертовски интересное зрелище. Мои брови приподнялись до линии роста волос, губы изогнулись в улыбке. Мой член был тверд, как стальной шест, и я был готов показать ей, что единственный крем, который меня интересовал, был у нее между ног. Готов поспорить, что он был намного слаще.

— Хемингуэй, хотя это зрелище делает меня невероятно твердым, — начал я, усиливая мысль тем, что прижался к ней бедрами, вызвав у нее тихий звук, от которого у меня затряслись яйца, — единственный крем, который мне интересно есть — это твой.

Она потянулась, чтобы поцеловать меня, но я поймал ее за подбородок, заглядывая в глаза.

— Я хочу, чтобы ты переехала ко мне.

Она выдохнула, ее глаза встретились с моими.

— Правда?

— Да.

Я привлек ее к себе, целуя с нежностью, которая не соответствовала той лихорадочной энергии, которая вызывала во мне желание наблюдать, как она прыгает на моем члене и обмазывает его сливками, пока занимается этим.

— Я люблю тебя, — я перекатывал прядь ее волос между пальцами. Они были гладкими, как шелк. — Ничего так сильно я не хочу, как каждый день возвращаться домой к тебе и твоим отвратительным оладьям.

— Они не отвратительны, ты, сноб в еде, — запротестовала она с рычанием, двигая бедрами вперед.

Я на мгновение заставил ее замолчать.

— Они отвратительные, а я не сноб в еде, — я скорчил гримасу на одну жалкую долю секунды, прежде чем мои губы раздвинулись в волчьей ухмылке и обнажились зубы. — Но, эй, поскольку ты предложила мне намазать тебя зефирным кремом, эта композиция звучит довольно мило.

— Подожди, что? — она ахнула, когда я пощекотал ее бока, прикусил губами кремовую полоску кожи на ее шее, провел кончиком носа по линии подбородка. — Я переезжаю или зефирный крем?

Она притянула меня ближе, тупые кончики ее ногтей впились мне в затылок, дразня линию роста волос.

— И то и то, Хемингуэй. Каждая гребаная часть, — промурлыкал я. —