Мой персональный Люцифер - Энже Граф

Наскоро принимаю ледяной душ в душевой, иду в раздевалку. Там тот самый мужик, которого я приложил.

‒ Нехило ты меня, ‒ говорит он. Голос вполне дружелюбный, не похоже, что злится.

‒ Увлекся, ‒ бросаю я, переодеваясь в повседневку. ‒ Сотряс?

‒ Хрен его знает. Врач местный говорит, что надо б в больницу. Загляну, наверное, сейчас.

Готово. Я переоделся. И можно бы идти, но…

‒ Подвезти?

‒ О, ‒ оживает он, ‒ спасибо!..

Дома я оказываюсь только два часа спустя. У Стаса реально оказался сотряс. Я дождался его в больнице и повез к нему домой. Хрен его знает почему. Обиду на меня он реально не держал. Сам признал, что недооценил меня всерьез, еще и ржал над своей самоуверенностью. А потом грустил, что дома еще и жена добавит. Классным он оказался мужиком. Сгладил негатив за мою промашку.

Но стоит мне переступить порог уже своей квартиры, как непрошенные мысли атакуют меня снова. Тренер отстранил меня на месяц. Где мне теперь прикажете выпускать пар?..

Валюсь на постель как был в одежде, бессмысленно гляжу в потолок.

Сегодня…

Сегодня я узнал, что Алекс и Астахова знакомы. Более того. Астахова узнала его с первого взгляда. И ее выражение лица, когда она с ним разговаривала… Никогда не видел ее такой. Такой мягкой, улыбчивой, открытой и теплой. В моих воспоминаниях у нее всегда холодный взгляд, поджатые губы, ровный голос и каменное выражение лица. Нет, я знал, что с коллегами она общается иначе ‒ но все равно не так участливо, как с Лексом.

Как будто она действительно была рада его видеть.

Какого хрена?!

‒ Она, ‒ сказал мне потом Лекс, ‒ была моим репетитором. Еще до того, как мы с тобой подружились.

Блять…

Значит, они дружили. Меня она назвала «дешевкой», которая пакуется в брендовые шмотки. Лекс тоже запакован в брендовые шмотки с головы до ног.

Но его она отчего-то дешевкой не называла. И дружбу с ним завести не побрезговала.

Маленькая. Лживая. Дрянь.

Разворачиваюсь и бью подушку. В груди клокочет ярость и требует выхода.

Какая же она все-таки лицемерка!

Говорила, что презирает сынков богатеньких родителей, смотрела на меня свысока ‒ а сама улыбается Лексу. Выговаривала мне за то, что мешаю покупателям и причиняю магазину убыток ‒ а сама болтает с одним из них. И снова так, будто меня даже рядом не было. Как будто я для нее пустое место.

Я не дешевка. И я не пустое место. Я вырос в приюте. Я привык к тому, что для общества я отброс. Я привык размахивать кулаками и каждый день прогрызать себе дорогу вперед. Привык доказывать, что со мной надо считаться. Когда отец забрал меня, наконец, из приюта и привел в мир денег и власти, я решил, что все изменилось.

Я расслабился.

Я был уверен, что теперь деньги заменят мне уважение и почитание со стороны окружающих. Первое время в универе так и было. Меня опасались, со мной дружили. Деньги открыли мне путь к дверям, которые перед сиротой были закрыты. Я был уверен, что теперь я король.

И я царствовал.

Пока мне не донесли, что одна старшекурсница не назвала меня «дешевкой». Прилюдно. И одна только ее вскользь брошенная фраза показала, как зыбен и шаток мой авторитет.

Надо мной стали смеяться.

Всего одно слово разнеслось по университету и разрослось, как пожар в сухом лесу, вспыхнувший из-за одной маленькой искорки. Я вмиг стал посмешищем. Люди, которые тряслись перед деньгами и возможностями моего отца, теперь шептались и косились на меня за моей спиной. Я чувствовал их взгляды. Я чувствовал себя как король, которого свергли ‒ и который осознал, что все его богатство ничего не значило.

К тому моменту, когда я выяснил, кто бросил это слово, Астахова уже выпустилась из университета и пропала с концами. А я остался возвращать подорванный авторитет. Вбивать его в глотки кулаками. Устрашать самых громких и самых насмешливых. Запугивать всех тех, кто посмел надо мной издеваться.

Как тогда, в приюте.

Я справился. Я поднялся в приюте, поднялся снова в универе. Меня снова начали бояться, шепотки утихли, вызовы исчезли.

Но ярость продолжала жечь мое сердце.

Увидев Астахову в «Семейном» и услышав, как она говорила фифе про богатеньких деток, я решил, что Астахова обращается так со всеми, кто родился с серебряной ложкой во рту. Это бы немного усмирило мой гнев.

Но эта дрянь…

Вела себя иначе с Лексом.

И я не оставлю это просто так.

18. Валерия

ВАЛЕРИЯ

‒ Ау, ты тут? ‒ Леня щелкает перед моим лицом пальцами.

Я вздрагиваю и возвращаю в реальность.

‒ Ты как с директором разговариваешь, вешалка? ‒ Екатерина отвешивает ему дружеский подзатыльник.

‒ Ай! ‒ Леня обиженно трет свои кудри. ‒ Чего ты дерешься? А чего она в облаках витает?

‒ Я не дерусь, ‒ отзывается Екатерина, отбирая просрочку, ‒ я воспитываю. А она… ‒ она бросает на меня косой взгляд, ‒ может немного и в облаках повитать.

‒ Значит, ‒ тут же вскидывается Леня, ‒ ей в облаках витать можно? А когда я начинаю мечтать, ты мне сразу пенделя отвешиваешь!

‒ Не пенделя, а дружеского напутствия и доброго слова. Как ребеночку…

Про меня они уже забывают, с упоением погрузившись в очередную перепалку. Смотрю на стоящую рядом корзину, полную йогуртов: наверняка Леня хотел узнал, можно ли забрать просрочку домой ‒ и моментально, как птичка, отвлекся, стоило Екатерине его задеть.

Я тоже хороша. После встречи с Алексом прошло всего-то два часа, а я уже потеряла фокус и сосредоточенность, вернувшись мыслями в прошлое. Тогда я училась на третьем или четвертом курсе. Учеба шла гладко ‒ за исключением одного предмета, который вела «Грымза». Та невзлюбила меня с первого взгляда и вечно придиралась. Наверное, дело было в моем несдержанном языке. Я не была согласна с ней по некоторым аспектам и не стеснялась с ней пререкаться. Ей это весьма не понравилось, и моя повышенная стипендия оказалась из-за нее под угрозой. В какой-то момент, когда я уже не знала, что мне делать, меня вызвали в деканат, и декан нашего факультета в приватной беседе попросил меня «присмотреть» за одним из первокурсников. В обмен на помощь с Грымзой. В тот момент меня это немного напрягло: каким же тупым должен был быть первокурсник, что даже декан с его возможностями не мог надавить на неугодных