Мой персональный Люцифер - Энже Граф

преподавателей так же, как на Грымзу? Но у меня не было выбора. Подработка съедала все мои силы и время, подлизываться к Грымзе я не хотела ‒ и я согласилась на предложение декана.

Так я познакомилась с Лексом.

Сначала я не была о нем высокого мнения. С первого взгляда было ясно, что он из весьма и весьма обеспеченной семьи: его манера поведения, его внешний вид, даже его манера речи просто кричали о том, что он мажор.

Но чем больше я его направляла и узнавала, тем больше я меняла о нем свое мнение. Он не был типичным представителем золотой молодежи и не был тем, кто бездумно прожигает деньги родителей. Он действительно был хорошим человеком, и ему действительно нужен был репетитор, который помог бы ему разобраться с предметом ‒ вот почему декан не стал давить на других преподавателей. Алексу нужно было другое. Алексу нужно было во всем разобраться самому. И постепенно я стала его уважать.

Он щедро платил мне за занятия. Приходил в кафе, где я подрабатывала, садился за столик в углу, заказывал кофе и сидел по два часа. Сначала наше общение было чисто формальным, но позже он стал раскрываться. Он рассказывал мне про свою семью, и я проникалась его историей и его жизнью. Я не рассказывала ему о себе ‒ зачем? ‒ но его всегда слушала внимательно. Мне нравилось смотреть на его лицо, нравилось видеть его улыбку, нравился его спокойный, ровный, стойкий характер. Пожалуй, среди всех моих знакомых он был единственным, кого я действительно уважала.

Так какого же черта он сошелся с психом?!

Я так резко ставлю свою подпись на акте, что на бумажке появляется дырка. Проклятье… Теперь все переделывать.

Судя по тому обрывку их общения перед кассой, могу точно сказать, что эти двое близки. Верится с трудом. Достойный, вежливый, тактичный Алекс и… этот псих. Интересно, когда они познакомились? Явно же после того, как я закончила университет. Неужели так сошлись за это время? Впрочем, ничего удивительного. Наверняка вращаются в одних кругах, вот и сошлись на почве общих увлечений. Наверное, для психа это даже хорошо: рядом будет человек, который сможет его хоть немного обуздать и проконтролировать: не надо думать, что я не поняла, чем руководствовался Алекс, когда потащил психа на выход. Ведь очевидно, что сделал это ради меня. Наверняка понял, что у нас с Радовым взаимная неприязнь ‒ и оттого поспешил его увести. Но вот для самого Алекса такое общение может выйти боком. Этот псих слишком непредсказуем, не хочу, чтобы Алекс из-за него пострадал.

Если я увижу Алекса снова, надо будет аккуратно его предостеречь.

‒ Слышала? ‒ возбужденно шепчет Карина в вестибюле, когда рабочий день уже окончен. Она снова крутится перед своим излюбленным зеркалом во весь рост, а я снова стою и снова ее жду. ‒ В эту пятницу Радов опять устраивает вечеринку!

‒ Ясно, ‒ отвечаю я.

‒ Хочу на нее попасть.

Ничего не говорю. На языке крутятся разные колкости, но я уже научилась держать его за зубами.

‒ О, ‒ глаза Карины округляются, она смотрит куда-то поверх меня, ‒ это он?

Мне не хочется снова встречаться с психом, поэтому я быстро отворачиваюсь и дергаю Карину за рукав, пытаясь увлечь ее на выход. Но она застывает на месте как вкопанная. Краем глаза вижу в отражении стекла фигуру Радова ‒ он идет по коридору, как король, осматривающий свои владения. Вдруг он резко поворачивает голову в нашу сторону, будто поняв, что за ним наблюдают. Я готова проклясть подругу, а та, будто нарочно, стоит на месте. Она призывно улыбается Радову, поправляя волосы, глаза ее блестят, грудь взволнованно поднимается. В этот момент я ее презираю.

Как и себя. И психа.

Карина продолжает улыбаться, не сводя глаз с коридора. Раздраженная, я бросаю туда взгляд: и натыкаюсь на психа. Глаза в глаза. Он смотрит прямо на меня, не отрываясь. Смотрит тяжело, мрачно, угрожающе. И от этого его бешеного взгляда по моей спине вдруг идут мурашки.

Черт с ней, с Кариной. Пусть заигрывает с психопатом дальше. А с меня довольно.

Бросив ее там, я отворачиваюсь от них обоих и ухожу домой.

19. Демьян

ДЕМЬЯН

‒ Дем, туса улетная!

‒ Ага, высший класс!

Чуйка и Крот в восторге. Я же кривлю губы, глядя, как веселятся в моем привате приятели и приглашенные сотрудники. Им всем весело. Играет музыка, алкоголь льется рекой, тела двигаются под ритмы, тела распластываются по диванам и креслам, тела трутся друг об друга.

И только я один, блядь, не нахожу во всем этом никакого веселья.

‒ Чего такой мрачный? ‒ Кристи выбирается из мешанины тел ‒ и сразу падает ко мне на колени, обхватив меня руками за шею. От нее пахнет чем-то приторно-сладким. Морщусь от запаха, кладу руку на ее колено. Она замирает, когда моя ладонь скользит выше и выше, забирается под ее короткую юбку, обхватывает ее ягодицы…

И рывком перебрасывает ее под задницу на соседнее сиденье.

‒ Эй! ‒ возмущается она.

‒ Ты на себя литр духов вылила, ‒ бросаю я, ‒ дышать тошно.

Она обиженно замолкает, бросает на меня взгляд исподлобья, раздумывая, пустить ли ей слезы. Я прямо вижу, как крутятся шестеренки в ее голове, просчитывая несколько ходов наперед. Но вот она принимает решение не обижаться, поджимает ноги, садится удобнее и уже деловито повторяет:

‒ Чего такой кислый? Это, конечно, не Ибица и не Риччоне, но для такого отстойника, как этот центр, пати все равно достойная. Вон сколько народу привалило.

Делаю глоток очередного пойла. Она права, нет смысла это отрицать: эти тусы в месте, не предназначенном для развлечений такого рода, выглядят не так масштабно, как в Испании или Италии. Но именно поэтому дети богачей сюда и прутся.

За новыми ощущениями.

Смесь разнузданного веселья, соприкасающегося с миром наемных сотрудников. Богачам интересно взглянуть на жизнь бедняков и проверить, как далеко те готовы зайти ради нескольких милостей. Последние готовы на что угодно, лишь бы чуть-чуть приблизиться к первым. Взаимовыгодное сотрудничество.

‒ О, ‒ удивляется Чуйка, ‒ Лекс пришел.

Я не двигаюсь с места, но внутри меня все сворачивается во что-то тугое и жесткое, придавливая внутренности и царапая органы.

Лекс ‒ не большой любитель подобных вечеринок. Да, я его пригласил. Но я был уверен на сто процентов, что его «Подумаю» ‒ это отмазка ‒ и