Муза Паганини. Скрипач от дьявола - Сина Беервальд

Портье отложил нож, и на мгновение Софи подумала, что наконец пробила его броню. Но тут надменный страж лишь поднял густые брови и с обидой ответил:

– Милостивая государыня! Прошу соблюдать приличия, иначе мне придётся немедленно попросить вас покинуть Траттнерхоф. Сообщите мне, что нужно передать, и я доставлю господину записку.

Последняя фраза прозвучала так, словно эту записку можно было сразу же бросить в огонь. Софи взглянула на позолоченную табличку с именем на лацкане портье и приняла решение.

– Господин портье, вы немедленно отправите пажа в апартаменты господина Паганини и передадите маэстро, что фрау Софи фон Савицкая ждёт его с экстренным личным сообщением. Если вы этого не сделаете, это будет стоить вам места – в этом можете не сомневаться.

Портье словно пробудился. Видимо, озадаченный, он заморгал. Похоже, до него начало доходить, что он, возможно, недооценил, с кем имеет дело. Он кивнул пажу, который тут же направился исполнять поручение. Софи отвернулась от стойки, давая понять, что разговор с её стороны окончен, и стала искать, чем бы отвлечься.

Хотя паж отсутствовал меньше минуты, для Софи время тянулось как вечное ритенуто. Она так нервничала, что с трудом подбирала слова, которыми сообщит Паганини ужасную новость.

В отчаянии она посмотрела на лестницу. Если он появится сейчас, она не сможет вымолвить ни слова. Как вообще можно сообщить маэстро такую катастрофическую новость? Внезапно Софи пожелала, чтобы он заставил себя ждать как можно дольше, хотя это ничуть не облегчало спазмы в животе, становившиеся с каждой секундой всё мучительнее. Боль в запястье отошла на второй план.

Женщина старалась не подавать вида, так как портье продолжал пристально за ней наблюдать, но вот-вот готова была потерять самообладание и согнуться от боли. Ей отчаянно хотелось присесть – напротив стойки был заманчивый бархатный диван. Но какое впечатление это произведёт на Паганини?

Софи отвернулась к стене, где под стеклом в золочёных рамах висели грамоты и гравюры, рассказывавшие о славной истории Траттнерхофа. Её взгляд скользнул мимо изображения императора Франца, вручающего хозяину дома почётный диплом, остановившись на газетной вырезке с кричащим заголовком: «Кровавая драма в Траттнерхофе». В памяти всплыли подробности прошлогоднего скандала, когда польский аристократ зарезал здесь своего кредитора. Какой контраст между этим мрачным эпизодом и нынешним визитом великого Паганини!

Женщина вспомнила необычное имя преступника: Северин Ярошинский. Сын богатых родителей, промотавший наследство и уличённый в растрате, против которого уже велись судебные процессы. По роковой случайности он встретил здесь своего бывшего учителя, очень состоятельного человека, что и побудило его совершить преступление. Однако уже через три дня его арестовали прямо в его апартаментах в Траттнерхофе во время роскошного пиршества, где он сорил украденными деньгами. Когда в августе состоялась казнь, вся Вена была на ногах, и Траттнерхоф снова попал в заголовки.

Софи держалась подальше от этих сомнительных событий, и её дети в тот летний день оставались в своей комнате – иначе они могли бы отправиться туда с любопытными одноклассниками. Одна мысль о том, что происходило за этими стенами, заставила Софи содрогнуться. Не лучшая реклама для Траттнерхофа – кому охота спать в постели, где лежал убийца, или находиться в комнате, где он мыл окровавленные руки?

Чудо, что Траттнерхоф, учитывая слухи, окружавшие Паганини, вообще согласился принять его. Видимо, престиж, который сопровождал артиста, перевесил дурную сторону его славы. Но что, если дом снова окажется в центре скандала из-за пропавшей скрипки и пресса задастся вопросом – почему Траттнерхоф после прошлого скандала разместил у себя гостя, подозреваемого в убийстве?

Внезапно на лестнице послышались шаги. Первым появился паж, за ним – высокая, почти призрачная фигура маэстро в поношенном, но безупречно сшитом фраке. Мерными шагами, своими длинными, почти долговязыми ногами он спускался по ступеням, держа в руках свой узнаваемый, потрёпанный красно-коричневый скрипичный футляр, словно младенца.

Софи замерла. Скрипка была у него! Как это возможно? Тысяча мыслей пронеслась в голове, словно вихрь шестнадцатых нот в престо. Она сделала глубокий реверанс, чувствуя, как дрожат колени.

– Достопочтенный господин Паганини… – У неё перехватило дыхание.

– Давайте отойдём в сторону, – сказал Паганини.

Сердце болезненно колотилось в груди, и на мгновение ей показалось, что она вот-вот задохнётся.

Паганини остановился в углу у портала.

– Послушайте… – начал он приглушённым тоном, и она заставила себя встретиться с ним взглядом, хотя боялась этого. Он выглядел серьёзным, но, если она правильно оценила ситуацию, не был на грани ярости.

– Моя жена была в мастерской… – продолжил он. – Она хотела проверить мастера, потому что волновалась, будет ли моя скрипка готова к концерту. Дверь была открыта, никого не было, моя жена очень, очень рассержена.

– Вы абсолютно правы. Непростительно, что дверь не была заперта, – тихо, почти шёпотом ответила Софи. – Я…

Если бы она могла хотя бы объясниться. В отчаянии она искала нужные слова и смятенно подняла глаза на маэстро. Паганини смотрел прямо в них, удерживая её взгляд, и она почувствовала себя бесконечно беспомощной.

«Неужели я должна поведать ему об этой душераздирающей послеобеденной истории? – мысленно терзалась Софи. – О буйном супруге, что, невзирая на долги и безденежье, ринулся на поиски выпивки, оставив двери дома открытыми? О тщетных поисках детей, о неутихающей тревоге за их участь?»

Нет, это были бы жалкие оправдания, неуместные и бесполезные. Ничто не загладит её оплошности. Она обязана была не бежать от мужа, а запереться в мастерской.

– Приношу глубочайшие извинения, – прошептала она, опустив ресницы. – Поверьте, я сознаю всю тяжесть моего проступка.

Дальнейшие слова были излишни – Софи сама понимала, что никакие заверения не искупят вины. Ведь всё могло обернуться куда хуже. Когда молчание затянулось, она робко подняла взор – и тотчас утонула в его пронзительных глазах. И вновь между ними пробежала та незримая нить, внезапно освободившая её от необходимости объяснений. Душа её обнажилась перед ним против воли, и противиться сему она была не в силах. Её охватило смятение. Как мог сей чужестранец, с которым она едва обменялась парой фраз, о коем ходили столь мрачные слухи, читать её помыслы, словно раскрытую книгу?

Смятение уступило место страху: волна тошноты накатила на неё, голова закружилась так резко, что она едва не потеряла равновесие. Всё вокруг грозило рухнуть, всё было слишком. Ей нужно было уйти.

– Мне нехорошо… – пробормотала она. – Прошу прощения.

Резко отвернувшись, Софи было направилась к двери.

– Momento, momento![17] – крикнул Паганини, когда её рука уже лежала на металлической дверной ручке. – Вы