Муза Паганини. Скрипач от дьявола - Сина Беервальд

– Только без этой девичьей горячности! – строго остановила её мать. – Просить надо с уважением.

– Тогда… – задумался Кристиан, – можно переодеться в школе и пойти вместе с учителями.

Катерина вдруг хихикнула:

– Ага! Ты только потому так говоришь, что у Клары, дочки директора, тоже будет билет!

– При чём здесь Клара?! – Щёки Кристиана вспыхнули малиновым румянцем.

– Влю-ю-юбился! – запела Катерина.

Кристиан уставился в окно, но выражение его лица говорило не об обиде, а о внезапном ужасе.

– Что наш господин отец там делает? – вырвалось у него.

Софи резко обернулась. В переулке, шатаясь, Пауль толкал тяжёлую дверь трактира. Его фигура, окутанная клубами пара, казалась призрачной в зимних сумерках.

– Он пьян? – спросила Катерина без тени удивления.

Софи лишь вздохнула. Дети давно перестали делать вид, что не замечают отцовского порока.

– Возможно, – уклончиво ответила Софи.

– Тем лучше, что он пошёл туда, – с недетской рассудительностью заметила Катерина. – Мы можем спокойно ехать домой.

– Верно, – поддержал её брат.

Ей было больно слышать, как дети говорят об отце, но они были правы.

– К «Демелю»[19]! – решительно крикнула она кучеру, и карета тронулась под щелчок кнута.

– К «Демелю»? – хором переспросили дети, прекрасно зная, что речь о знаменитой императорской кондитерской у Хофбурга, куда вот уже сорок лет венцы прилипают носами к витринам. По блеску в их глазах Софи поняла – они уже видят ряды пирожных и шоколадных конфет.

– А что мы там будем делать? – спросил Кристиан.

– Выберете себе награду за труд – у нас есть время. А дома я сделаю большой шоколадный пудинг. Вы это заслужили.

– Но вам же нужно работать, матушка!

– Успеется, – повторила она, бесконечно благодарная, что дети с ней, здоровые и невредимые. – Ай!

– Что случилось? – испугался Кристиан.

– Пустяки. Поскользнулась, немного подвернула запястье.

– Мы сами приготовим шоколадный пудинг, – решительно заявила Катерина. – А потом поможем вам чинить скрипку, как только сможем.

Софи улыбнулась, покачав головой.

– Это очень мило с вашей стороны, мои дорогие, но боюсь, в этом вы мне мало чем поможете. Зато могли бы сварить мне картофельный суп – я ведь сегодня ещё ничего не ела.

– Сделаем! – хором воскликнули дети.

– А на десерт получите большую порцию нашего пудинга! – добавила Катерина.

– Ешьте его сами, вы же знаете, я равнодушна к шоколаду.

Эта маленькая ложь сопровождала их с тех пор, как дети впервые распробовали дорогое лакомство. С тех пор Софи всегда уступала им свою долю.

– Могли бы ещё развести для меня сушёный овощной бульон из кладовой…

– Вы заболели? – встревожился Кристиан, зная, что мать обычно избегала пустых бульонов. Но она и вправду чувствовала лёгкое недомогание, будто надвигалась простуда.

– Нет-нет, просто чтобы согреться и подкрепиться, я долго бегала по холоду, да и ночь в мастерской впереди…

Дети сладко спали в своих кроватях, а Пауль так и не вернулся домой. Уже не впервой он пропадал до утра за пределами питейных заведений. Грешно ли, что она больше не задумывалась о его местонахождении и не тревожилась за него? Напротив, каждая лишняя минута его отсутствия была ей только в радость – особенно этой ночью.

Особое счастье доставили ей несколько оставшихся капель морфия, найденного ею в ночном столике Пауля. Теперь боль в запястье, туго перевязанном, почти не ощущалась. Хотя работа давалась труднее обычного, движения были медленными и неуклюжими, а мерцающий свет свечи утомлял глаза, она уже вырезала и подогнала душку, идеально повторяющую изгиб дек скрипки. На это ушло три часа – ювелирная работа, ведь душка не приклеивалась, а удерживалась лишь натяжением струн.

Именно в этом заключалась проблема для музыканта: при настройке струны натягивались, и эта хрупкая деталь могла сместиться к грифу, пока не накренится и не упадёт – иногда ломаясь, как случилось у маэстро. Чтобы предотвратить это, Софи провела карандашом по канавкам душки – графит уменьшал трение струн.

Душку из ели она установила через эфы с помощью специального загнутого инструмента, поместив её под самой высокой струной между верхней и нижней деками. Как хирург, проводящий операцию – но куда более ответственную, ведь душка была сердцем скрипки, её душой. Недаром итальянцы называли этот маленький деревянный цилиндр, зажатый между деками, «аnima» – душа.

С неустанным вниманием, миллиметр за миллиметром, она подбиралась к идеальному звучанию. Каждая нота должна была быть не слишком жёсткой и не слишком мягкой, басовые струны – не чрезмерно и не недостаточно глубокими, а обертоны высоких струн – абсолютно чистыми.

В поисках совершенства ей приходилось делать перерывы – не от усталости, а потому что слух утомлялся уже через полчаса. Тогда она переставала различать тончайшие нюансы, и все корректировки сливались в единую кашу.

Софи опустила голову. Если быть честной с собой, она была смертельно уставшей. Виной тому и морфий, навалившийся свинцовой тяжестью. Она накрыла ноги пледом, поставив под них грелку, – несмотря на огонь в печи, женщину знобило.

На рассвете взгляд её упал на часы. Полседьмого. Всего пять с половиной часов до концерта, а ей ещё нужно проверить детей, убедиться, что они услышат будильник. Сколько раз она удивлялась, как они могут проспать этот пронзительный звон! С улыбкой покачала головой. Как бы ни ненавидели близнецы ранние подъёмы, они обожали свой особенный будильник – подарок на десятилетие. Мало кто из их одноклассников мог похвастаться личными часами, а у них были старинные каретные, полученные Софи в обмен на ремонт скрипки. Верёвочный механизм, позволявший кучеру узнавать время в темноте, не работал, но главное – будильник исправно звонил. Ещё полчаса близнецы могли спать безмятежно.

«Поспать бы…» – тоскливо подумала Софи. Несмотря на напряжение, её одолевала зевота. Так хотелось положить голову на верстак и закрыть глаза. Всего на минуточку…

Но она не могла себе этого позволить. Именно эта минута отдыха могла обернуться катастрофой, лишив её возможности найти тот самый, уникальный звук, который могла издать только эта скрипка. Ведь каждый инструмент звучал неповторимо.

Она провела здоровой рукой по лицу, прогоняя усталость. Когда мысли вновь прояснились, она глубоко вздохнула и через эф осторожно подправила положение душки, чуть сдвинув её к струнам. Только бы не переусердствовать! Катастрофа, если придётся начинать сначала…

И тут её рука дрогнула. Чёрт! Неужели сдвинула слишком сильно? «Только не это, – молилась она про себя. – Я так близка…»

Она вознесла к небу безмолвную молитву, сбросила плед с колен и поднялась с табурета. Снова подняла драгоценную скрипку к подбородку. Травмированное запястье, несмотря на повязку и морфий, болезненно отзывалось на тяжесть грифа, и, когда Софи