Бывший. Разрешение на любовь - Валери Овчинникова

— Согласен. Но ответ нужен сейчас.

Я смотрю на него и понимаю, что хочу согласиться. Не потому, что увидела кольцо, билеты или письма. Страдания Романа ничего не отменяют.

Просто у меня тоже прошли двенадцать лет.

Я устала строить жизнь вокруг двери, которую однажды захлопнула.

— Один ужин, — говорю я. — И никаких решений за меня.

— Хорошо.

— Не присылай машину. Я приеду сама.

— Хорошо.

— Ресторан выберу я.

— Вера, оставь мне хотя бы стол заказать.

— Стол можете.

Он улыбается. Усталость остаётся на лице, но взгляд становится теплее.

— Завтра в семь?

— В восемь. Я работаю.

Роман подходит ближе.

— Можно тебя поцеловать?

Вопрос удивляет сильнее признания. В прежней жизни он никогда не спрашивал. Просто обнимал, поднимал на руки, прижимал к стене. Тогда мне нравилась его уверенность. Сейчас одно короткое «можно» значит больше старого кольца.

— Можно.

Он касается моей щеки, наклоняется и целует медленно. Без жадности и попытки сразу получить больше. Его губы тёплые, сухие. Я чувствую вкус крепкого кофе и мятной пастилки.

Роман собирается отстраниться.

Я сама удерживаю его за ворот рубашки и отвечаю.

Впервые целую без злости, желания доказать что-то или проверить память тела.

Просто потому, что хочу.

Глава 14

Второй шанс

Через три недели «Фиалку» освобождают от пломб.

Экспертиза подтверждает подмену миндальной муки. На серебристом пакете находят отпечатки Максима Тарасова. Водитель фургона признаётся, что отвозил его к кондитерской по распоряжению Громова. Сам директор службы безопасности сначала всё отрицает, потом понимает, что отец Кристины спасать его не собирается, и начинает говорить.

Кристина знала о плане. Она передала Громову ключ и просила ускорить освобождение помещения.

Роман ни разу не вмешивается в расследование.

Ему трудно. Он приезжает вечером, садится за стол у окна и слушает мои новости с выражением человека, которому запретили управлять собственной рукой. Зато теперь сначала спрашивает:

— Тебе нужна помощь?

И только после моего «да» предлагает варианты.

Иногда от старых привычек всё же срывается.

На прошлой неделе обнаружил, что я собираюсь сама везти тяжёлую печь из арендованного цеха, и вызвал грузчиков. Мы поссорились. Я объяснила, что помощь, о которой никто не просил, легко превращается в контроль. Он объяснил, что женщина весом шестьдесят три килограмма не должна двигать оборудование весом двести.

В итоге я оплатила грузчиков сама.

Роман молча прислал мне договор со скидкой по городской программе. Такой вариант устроил обоих.

Наш первый ужин закончился в машине возле моего дома. Мы целовались минут сорок, а потом я заставила его уехать. Второй — у него. Он приготовил мясо, пересолил овощи и заказал десерт из другого ресторана, чем нанёс мне профессиональное оскорбление.

На третье свидание принес клубнику и попросил научить его готовить тарталетки.

Тесто Роман раскатывает из рук вон плохо. Зато умеет чинить дверцы печей, менять розетки и разбираться в бухгалтерских таблицах. После работы снимает пиджак, закатывает рукава и помогает собирать мебель.

Даша уже перестала делать вид, что не замечает наших поцелуев в подсобке. Просто громко хлопает дверью перед тем, как войти.

Сегодня она уходит в девять.

— Завтра к восьми? — спрашивает, надевая куртку.

— К девяти. Первая партия будет маленькой.

— Хорошо. Роман Андреевич, не задерживайте начальство до утра. Нам открываться через четыре дня.

— Постараюсь, — отвечает он.

— Даже не верь ему, — предупреждаю я.

Даша улыбается и выходит.

Роман закрывает за ней дверь. Поворачивает ключ, опускает жалюзи и возвращается в цех.

На нём тёмные брюки и светло-серая рубашка. Галстук снял ещё час назад. Верхние пуговицы расстёгнуты, рукава закатаны до локтей. За последние недели я слишком хорошо изучила это рабочее состояние: сосредоточенный взгляд, складка между бровей, пальцы в муке.

— Что осталось? — спрашивает он.

— Поставить формы на верхнюю полку и проверить вторую печь.

— Формы я уберу.

Он берёт коробку и поднимает её без усилий. Я наблюдаю, как под рубашкой двигаются плечи, и забываю про печь.

Секса между нами ещё не было.

Останавливались несколько раз. В его машине, в кабинете, у меня в прихожей. Каждый раз желание доходило до точки, где руки уже мешали одежде, а дыхание разговору. Потом я отступала.

Роман не давил.

Ждал.

И этим терпением окончательно разрушил мою защиту.

— Готово, — сообщает он. — Что с печью?

— Скрипит дверца.

Он приседает, открывает её и проверяет крепление.

— Отвёртка.

Подаю инструмент. Роман подтягивает винты, несколько раз открывает дверцу.

— Теперь?

— Тихо.

— Значит, могу получить награду.

— Какую?

Он выпрямляется, кладёт отвёртку на стол и подходит ко мне.

— Поцелуй.

— Вы выставили очень высокую цену за два винта.

— Мэрский тариф.

Обнимаю его за шею.

— За использование должности в личных целях можно лишиться поста.

— Рискну.

Целую. Роман сразу притягивает меня к себе, но руки держит на талии. Ждёт моего движения.

Я прижимаюсь ближе.

Его ладони опускаются на ягодицы. Сжимают через ткань платья. Член твердеет, упираясь в живот.

— Поедем ко мне, — говорит он у моих губ.

— Нет.

Пальцы на ягодицах замирают.

— Хорошо.

Он отпускает меня.

— Роман.

— Я услышал.

— Мама сегодня осталась в реабилитационном центре. До завтра.

В его глазах появляется понимание.

— Поедем к тебе?

— Да.

Домой добираемся за пятнадцать минут.

В лифте Роман стоит рядом и даже не прикасается. Смотрит на цифры этажей, держит руки в карманах пальто. Только челюсть напряжена.

Я открываю дверь квартиры, включаю свет в прихожей.

— Чай? — спрашиваю от волнения.

Он снимает пальто и вешает на крючок.

— Вера.

— Что?

— Если хочешь чай, выпью. Если позвала меня ради другого, не трать время на чайник.

Мне тридцать семь. Я занималась сексом, жила с мужчинами и покупала презервативы без попытки спрятать упаковку под хлебом. Но сейчас нервничаю сильнее, чем в первый раз.

Потому что это Роман.

— Останься, — говорю я.

— До утра?

— Да.

Он подходит.

— Уверена?

— Если спросишь ещё раз, пойду ставить чайник.

— Тогда больше не спрашиваю.

Роман берёт моё лицо ладонями и целует.

Спокойствие заканчивается сразу.

Я расстёгиваю его рубашку, путаюсь в пуговицах и дёргаю ткань. Одна пуговица отлетает, ударяется о шкаф и падает на пол.

— Пришью, — обещаю я.

— Потом.

Он стягивает с меня жакет, расстёгивает молнию платья. Ткань скользит по плечам, задерживается на бёдрах. Роман опускается передо мной, тянет платье вниз и целует живот.

Я остаюсь в белье и чулках.

Он поднимается медленно, проводит ладонями от щиколоток до бёдер, обхватывает ягодицы.

— Ты стала ещё красивее.

— В двадцать пять у меня живот был плоским.

— Мне нравится этот.

Он целует мягкую кожу под пупком.

— И грудь стояла выше.

Роман поднимает голову.

— Сейчас я проверю всё