Развод. Отринутая истинная генерала-дракона - Мила Зайн

Фенрис разжимает пальцы. Элара отшатывается от него, потирая голову, и прячется за стеллаж, не сводя с меня испуганных, благодарных глаз.

— Вы? — в голосе Фенриса проскальзывает первое сомнение. — Но зачем он вам? Ритуал подпитки еще не скоро.

Какой еще ритуал, к бездне?

— Мои планы тебя не касаются, Фенрис, — отрезаю я, подходя ближе. Я заставляю себя смотреть ему прямо в глаза, в голодную пустоту. — Запомни раз и навсегда: она — моя служанка. Ее верность принадлежит мне. И наказывать ее могу только я. Ты понял?

Я останавливаюсь в шаге от него, вторгаясь в его личное пространство. Холод, исходящий от ученика Лиран, становится почти осязаемым, но я не отступаю. Я чувствую, как его темная аура натыкается на невидимый барьер моего тепла, моей живой души, и отступает.

Фенрис молчит, изучая мое лицо. Он ищет трещину. Ищет слабость. Но не находит.

Он склоняет голову, и его подобострастная поза не вяжется с той угрозой, что исходила от него мгновение назад.

— Простите, госпожа. Я превысил свои полномочия. Я лишь беспокоился о вас. О нашей великой цели.

Тупой фанатик. Безумный культ и его странная цель. Как он сказал? Открыть Врата? Неужели они и правда могут представлять угрозу?

— О цели позабочусь я, — ледяным тоном отвечаю ему. — Твое дело — исполнять приказы. Элара, иди.

Служанка, не веря своему счастью, кланяется и почти бегом исчезает из библиотеки. Мы остаемся одни.

И тут Фенрис меняется на глазах. Угроза исчезает, уступая место фанатичному, почти религиозному восторгу.

— Вы великолепны, госпожа, — шепчет он, и в его черных глазах загорается огонь. — Ваша ярость… она прекрасна. Я уж было подумал, что дракон сломал вас, что его скорбь заразила вас своей слабостью.

Он подходит еще ближе, и от него пахнет сухими травами и привкусом тлена.

— Кстати, о нем. Новости летят быстро. Лорд Кейран добился своего. Совет вынес официальное обвинение генералу Рагнару. В хладнокровном убийстве его бывшей жены.

Он произносит это с такой злорадной усмешкой, что меня пробирает дрожь. Он наслаждается падением Рагнара. Наслаждается тем, как его втаптывают в грязь политические противники.

Я молчу, изо всех сил стараясь сохранить непроницаемое выражение на чужом лице.

А внутри все ликует. Черное, ядовитое, обжигающее торжество.

Так тебе и надо, генерал.

Обвинение в убийстве? Мало!

Слишком мало за то, что ты сделал.

Ты сжег меня. Живьем. Своими собственными руками, прошептав о доверии.

Пусть теперь тебя разорвут на части придворные шакалы. Пусть твое имя втопчут в грязь. Пусть ты будешь мучиться каждой секундой своего падения, как я мучилась в твоем пламени.

Это не несправедливость. Это — начало расплаты.

— Глупец получит по заслугам, — продолжает глумиться Фенрис. — Он думал, что может играть с силами, которых не понимает. А теперь он останется один, опозоренный, лишенный всего. И тогда… тогда путь для нашего дитя будет свободен.

Слова режут слух.

— Нашего? — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.

Фенрис ошарашенно смотрит на меня.

— Конечно, нашего! — его голос звенит от пророческого восторга. — Все для нашего великого дела! Для которого нам нужно ваше дитя. Оно принадлежит будущему, которое мы построим на костях прогнившего мира!

Он говорит о живом существе, как о вещи. О ритуальном предмете. Как можно использовать дитя для своих мутных, кровавых дел?

Рагнар зачал ребенка в этом теле, не подозревая что у Лиран есть какие-то свои цели на него.

Но это ни на каплю не уменьшает его вины за то, что он переспал с ведьмой, за то, что так жестоко, публично обошелся со мной.

Боль от его предательства никуда не делась. Но этот ребенок… он не виноват. И я не позволю безумцам превратить его в жертву.

— Как он? — Фенрис опускает взгляд на мой живот, и его лицо принимает выражение благоговейного трепета. — Он силен, госпожа? Вы чувствуете, как его голод растет?

Я инстинктивно делаю шаг назад, прикрывая живот рукой.

— Не лезь не в свое дело, — мой голос срывается, в нем звучит неприкрытая угроза.

Я снова переигрываю. Лиран не стала бы так защищать плод. Она бы говорила о нем, как об инструменте.

Фенрис замирает. Его лицо темнеет.

Он снова видит во мне не свою госпожу, а чужачку?

— Простите, — его голос становится тихим, испуганным. — Простите, я… я снова вас разгневал. Я не хотел. Я лишь хотел служить.

Фуххх, вроде пронесло. Все в порядке.

И тут происходит то, к чему я не готова.

Фенрис опускается на колени. Он шарит рукой под своей темной мантией и извлекает оттуда… плетку. Тонкую, из нескольких кожаных ремней, с металлическими шипами на концах.

— Я готов, госпожа, — он протягивает ее мне, склонив голову так низко, что его лоб почти касается пола. — Я жду вашего наказания. С нетерпением.

Мои глаза лезут на лоб. Я смотрю на него, распростертого у моих ног, на эту плетку в его руке, и чувствую, как к горлу подкатывает тошнота.

Что это? Что за больное, извращенное поклонение?

Он ждет. Воздух в библиотеке звенит от напряжения. Он ждет, что я возьму эту вещь и ударю его. Что я причиню ему боль. И это, для него, будет высшим проявлением моей власти и его преданности.

Я не могу.

Меня выворачивает наизнанку от омерзения.

— Вон, — шепчу я, и мой голос похож на сдавленный хрип.

Он не двигается.

— Вон отсюда! — кричу я, и мой голос срывается на фальцет.

Фенрис поднимает на меня глаза, и в них плещется щенячье разочарование и боль. Он не понимает. Его богиня отвергла его жертву.

Он медленно поднимается с колен, все еще сжимая в руке плетку. Он не произносит ни слова, лишь смотрит на меня взглядом побитой собаки, а затем, шаркая, направляется к выходу.

Он уходит, скуля и бормоча извинения, а я остаюсь стоять посреди библиотеки, и меня трясет.

Я смотрю на свои руки. Руки, которые только что держали власть над этим безумцем.

И мне страшно. Страшно от той тьмы, в которую я погружаюсь сама того не желая.

Глава 20

Фенрис уходит, скуля и бормоча извинения, а я остаюсь стоять посреди библиотеки, и меня трясет.

За закрытой дверью еще