Измена. Муж заказал мне любовь - Андрей Левинский

— Зачем?

— Сядем. Поговорим.

Я посмотрела на небо. С противоположной стороны площади наползала туча, продавцы начали привязывать навесы. Мне захотелось сослаться на погоду, на автобус, на работу. Я услышала себя со стороны раньше, чем сказала это вслух.

— Вечером, — попросила я. — Сейчас мне нужно подумать про музей.

Он ответил не сразу.

— Хорошо. Только вечером я всё-таки расскажу.

Я кивнула и первой пошла к остановке.

* * *

По дороге я набрала в заметках сумму. Стерла, уменьшила, снова стерла. Роман шёл рядом, не пытаясь заглянуть в экран. Я вдруг поняла, что всю жизнь жду чужой реакции даже тогда, когда её ещё физически не может быть.

— Сколько ты берёшь за запись? — спросила я.

Он назвал обычный диапазон и объяснил, от чего зависит цена. Без похвальбы и жалоб. Я представила, сколько таких заказов помещается в девяносто тысяч, и убрала телефон.

— Я что-то не то сказал? — спросил Роман.

— Нет. Я считаю.

Он не мешал. Я снова открыла заметки и вернула первую сумму. К ней добавила расходы на поездки. Цифра стала такой, что захотелось немедленно написать Ирине извинение за наглость.

Я написала иначе: «Пришлю расчёт по этапам в воскресенье».

Роман посмотрел на меня, когда я убрала телефон.

— Получилось?

— Пока получилось не извиниться.

Он улыбнулся. Я сама взяла его под руку, прежде чем успела придумать оправдание. На другой стороне площади гремели пустые ящики, продавцы спешили убрать товар. Мы шли быстрее, но он не стряхнул мою ладонь.

Глава 10. До семи

Дождь начался возле автобусной остановки. Сначала на асфальт упали редкие тяжёлые капли, потом продавцы разом стали натягивать плёнку на ящики, и через минуту нас уже загоняло под навес.

Роман молча протянул дождевик.

— Только не говори, — предупредила я.

— Даже не думал.

— У тебя лицо человека, который очень думал.

Он расправил тонкий пластик, придержал капюшон, пока я продевала руки. Пальцы коснулись моей шеи. Я замерла, глядя на мокрую пуговицу его рубашки.

— Волосы зацепились, — сказал он.

— Да.

Он освободил прядь и отступил.

На обратной дороге автобус был почти пустой. Я держала на коленях мяту, Роман — книгу, которую мы всё-таки успели купить. Дождь стучал по крыше. Я прислонилась к его плечу и перестала искать оправдание этому движению.

Он не обнял меня. Только повернулся чуть удобнее, чтобы я не упиралась щекой в шов.

До отеля оставалось двадцать минут. Мне хотелось, чтобы автобус поехал медленнее.

* * *

В номере я сняла промокшие кеды и открыла папку с перепиской. Посмотрела на неё почти с ненавистью. От фотографий экрана не убавилось ни одного слова.

Я знала, что у Романа мог быть заготовлен и дождевик, и рассказ о неудачных пробах. Могла быть рассчитана даже неловкость, с которой он освободил мои волосы.

Но утро на рынке выбрала я. Автобус выбрала я. Книгу — тоже. Мне было с ним хорошо в промежутках, которые никто не мог расписать заранее.

Я набрала Тане: «Я не хочу уезжать».

Она ответила: «Тогда хотя бы скажи ему, что знаешь».

Я положила телефон и пошла сушить кеды феном, который упаковал Денис.

Через десять минут позвонил Роман. Я не ответила: фен ревел. Он прислал голосовое.

«Я хотел договорить про пробы. В кафе не смог. Месяц назад я стоял в коридоре вместе с ребятами, которые годятся мне… Ну, не в сыновья, конечно, но разница уже заметная. Один спросил, я ли озвучивал страховку. Обрадовался, представляешь? Узнал. А я соврал, что нет. Мне стыдно стало перед двадцатилетним парнем за работу, которой я оплачиваю квартиру. Потом ехал домой и слушал свою рекламу по радио. Такая вот творческая биография. Не отвечай, что всё ещё будет. Просто хотел, чтобы ты знала, почему я сегодня так долго говорил про студию».

Я села на пол возле розетки. Фен продолжал дуть мне в голень, пока я не выключила его.

В этом сообщении он ни разу не пытался понравиться. По крайней мере, я не слышала, как это можно было сделать.

Я ответила голосом:

«Я бы обрадовалась, если бы меня узнали по работе. Даже по ризалиту. Но я понимаю, почему ты соврал. Я иногда не говорю знакомым, сколько получаю за тексты. Не потому, что мало. Потому что меньше, чем они думают».

Потом написала: «Ужин?»

Роман ответил, что придёт к семи. До семи оставалось почти два часа. Я успела высушить один кед, переделать расчёт для музея и трижды проверить, нет ли на полу вещей, которые нельзя показывать мужчине. Потом посмотрела на комнату: чужое покрывало, чашка, зарядка, мята в пакете. Показывать было почти нечего.

На телефоне появилось сообщение от Ларисы. Она сфотографировала ту самую крышу с кастрюлей и прислала без подписи. Следом написала: «С Лёшей поговорили. Эту пока не надо. Приедете ещё, другие покажу».

Я ответила, что с удовольствием приеду после отпуска. Попросила не фотографировать весь альбом: лучше сначала обсудить с кураторкой. Лариса прислала улыбающееся лицо, потом позвонила, потому что ей надоело попадать по буквам.

— Он не против музея, — сказала она вместо приветствия. — Он против, чтобы я всё подряд рассказывала. Думает, никто не должен знать, что мы дурили.

— Я понимаю.

— Не понимаете. Вы молодая ещё.

Мне стало смешно. Я сидела на полу с феном и вдруг снова оказалась молодой для кого-то, кому ничего не было нужно от моего согласия.

— Мне сорок один.

— Ну вот. Я в сорок один думала, что самое страшное уже случилось. Потом оказалось, самое смешное тоже ещё впереди.

Лариса не стала пояснять. Спросила, понравилось ли мне в посёлке, узнала про закрытый книжный и сказала, что его хозяин вечно так, зато читает всё, что продаёт. Потом вспомнила Романа.

— А ваш шкафный помощник с вами?

— Сейчас нет.

— Передайте ему: дверцу муж прикрутил. Сказал, всё равно бы сделал. Главное, посторонний мужчина должен сначала почти погибнуть.

Я засмеялась. После разговора записала её номер в рабочий список, отдельно от телефона Романа. Мне нравилось, что эта поездка оставила в моей жизни что-то, не зависящее от того, чем закончится сегодняшний вечер.

* * *

В половине шестого позвонила Ася. На видео у неё за спиной висела простыня, превращённая в экран. Дочь спросила, не занята ли я, и я сразу сказала, что свободна, хотя на кровати лежали две рубашки на выбор.

— Папа перевёл деньги за деталь, — сообщила она. — Я сказала спасибо.

— Хорошо.