Баба Нюра против каменного века - Женечка Тимошкина

сытые, в мехах. Ванька в своей медвежьей безрукавке возился с Дымком, тот милостиво дозволял себя теребить. Манька жевала за плетнём. Метель ещё не пришла, но чуялось, что вот-вот, что зима уже на пороге, водит вокруг, принюхивается. А нам было чем её встретить. Дверь на запоре, мех на плечах, мясо в дыму, печь дышит жаром. Пускай идёт. Мы готовы. Почти готовы. Оставалось добить дрова да набить погреб, а там и зимовать.

Глава 17

Дрова да рыба

Чем ближе подбиралась зима, тем яснее я понимала: дров. Дров надо без меры. Печь топить всю долгую зиму, дом греть, варить, печь, это сколько ж дерева спалишь, гору. И завела я в доме закон, какой у нас в деревне испокон держали: из лесу с пустыми руками не возвращаться. Идёшь куда по делу, обратно непременно тащи полено, ветку, корягу, что подымешь. По одной деревяшке в день, а к зиме, глядишь, и выросла поленница.

И стали мы таскать. Я бревно, что потяжелее. Ванька веточку по себе, серьёзный, гордый, как взрослый. И Дымку без дела сидеть не дала.

А Дымок к той поре вымахал в этакого чёрного зверюгу, тяжёлого, лобастого, с лапой в мою ладонь, силён стал не по-кошачьи. Вот я и приспособила его к делу. Приладила ему поперёк спины вязанку хворосту, увязала, и гони, говорю, домой, тунеядец, неси. Это надо было видеть. Шёл наш гордый котище по тропе с вязанкой дров на горбу, нёс, а сам глядел на меня так, что кабы коты умели говорить, я б такого наслушалась. Вся морда его выражала одно: дожил. Я, гроза леса, охотник, в кого всякий зверь врассыпную, таскаю бабке дрова, как последний осёл. Ванька шёл рядом и помирал со смеху, тыкал в кота пальцем, а Дымок страдал молча, с достоинством, и чем дальше, чем больше он рос, тем больше я на него навьючивала, и тем горше делалась его кошачья мука. Кот-дровонос, где это видано. А поленница росла.

Топора у нас, понятно, не водилось, дерево рубить нечем. Да я и не рубила. Брала, что само лежит: валежник, сухостой, бурелом, сухое, что горит. А что подлиннее, то не пилила, нечем, а пережигала: положу бревно концом в костёр, прогорит в одном месте, перепалю надвое, вот и вся пилка. Колола сухие чурки клином да колотушкой, вдоль, по слою, оно легко идёт. Складывала поленницу у входа, под навесом, чтоб не мокла, не гнила. И росла та поленница день ото дня, и грела мне душу пуще, чем после грела печь: будет чем зиму перемочь.

А как пошёл по реке ход рыбы, бросила я всё и кинулась рыбачить. Осенью рыба идёт густо, на нерест, валом, и упустить это нельзя: рыба, она и в засол, и в сушку, и в копчение, белок, сила, зимний харч, что сам в руки плывёт. Лови, не ленись.

Ловить я приспособилась по-разному. Перво-наперво сплела вершу, ловушку из прутьев, с горловиной воронкой внутрь: рыба заходит, а назад ей дороги нет, ход загнут. Тем же плетением, что корзины да клетки, оно у меня уж от зубов отскакивало. Поставила вершу на быстрине, горловиной против течения, прижала камнями. Да не сразу заладилось. Первую вершу мне в первую же ночь сорвало течением и унесло, худо прижала. Сплела другую, поставила с умом, привязала к колу. Эта осталась, и поутру в ней серебром билась рыба.

А где речка мелела, перегородили мы с Ванькой русло плетнём да камнями, запрудой, оставили один проход, а в проходе вершу. Вся рыба, что шла вверх, в ту воронку и сыпалась. Брали помногу.

Была ещё охота с острогой, и тут уж первым был Ванька. Сладила я острогу, шест с костяными да кремнёвыми зубьями, чтоб рыбу бить на мелководье. Сама-то я по первости всё мазала: целю в рыбу, бью, а её там нет, ушла. Не вдруг скумекала, в чём подвох: вода обманывает, преломляет, и рыба не там, где кажется, а пониже, под тем местом. Стала бить с поправкой, ниже, и пошло дело. А Ванька, тот без всякой науки бил метко, с первого разу. Рука у него была верная, глаз вострый, дитя реки. Стоял он на камне с острогой, замерев, как цапля, и бил без промаха, и до того этим гордился, что любо-дорого, и я его хвалила, и было за что.

Рыбы натаскали мы груды. И пошла работа: чистить, потрошить, и в дело. Часть присолила я своей, добытой на солонце солью, уложила в горшки. Часть распластала да развесила на жердях под навесом, вялить и сушить на ветру. А часть прокоптила в холодном дыму, и эта выходила всего духовитее и всего дольше хранилась. Развесила я по пещере связки рыбы, и запахло у нас в дому богато, рыбьим духом, дымком, зимним достатком.

К вечеру валилась я с ног, руки от рыбы задубели, провоняла вся, спина не разгибалась. А на душе было ладно. Поленница у входа в рост вышиной, рыба под потолком вязанками, мясо оленье в дыму, соль в горшке, корешки да ягоды в коробах. Дом полнился к зиме, отъедался, как и мы по осени отъелись. Дымок, отмучившись на дровах, дрых без задних ног, раскинувшись у тёплой печи во всю свою немалую длину. И даже Манька, брюхатая, грызла своё сено будто потише, поспокойнее, чуя, видать, что в этом дому не пропадёт ни она, ни тот, кто у неё под сердцем.

Оставалось малое: добить погреб да упрятать в него всю осеннюю благодать. А там и зима. Пускай приходит. Мы её, кажись, перехитрили.

От автора. Спасибо, что дочитали. Звёздочка, награда или просто комментарий, любая мелочь толкает книгу вверх, к новым читателям. Ваша Женечка.

Глава 18

Ванькин холод

Добра мы к зиме наготовили груду, а вот хранить его покуда было негде. Рыба, мясо, корешки, ягода, грибы, всё это надо упрятать так, чтоб не пропало, не сгнило, не сопрело до весны. А для того нужен погреб. Холодная яма, где и летом стынь, где харч лежит и не портится. Без погреба все наши труды могли пойти прахом: сгниёт припас, и зубы на полку.

Стали мы рыть погреб. Выбрала я место в глубине пещеры, в дальнем углу, подальше от печи, где камень тянул из горы вечную прохладу. Там и принялись копать яму, глубокую, в рост. Землю долбили, выгребали, стенки обложили камнем да обмазали