Баба Нюра против каменного века - Женечка Тимошкина

От автора. Как вам новые главы? Если зашло, звёздочку в шапку и словечко в комментарий, для книги это лучшая поддержка. Спасибо, родные.

Глава 20

Кошачье слово

Зима пришла, и пришла всерьёз. Завалило снегом по самую дверь, замело тропы, по ночам выла метель, и мороз стоял такой, что деревья в лесу трещали, как кости. Мы затворились в пещере, опустили шкуряную дверь, законопатили щели, и зажили зимним житьём, тесно, тепло, всем гуртом.

А гурт у нас собрался немалый. Скотину я в холода забрала в дом, под крышу, к теплу, как испокон в деревне делали: зимой животину в избу, иначе пропадёт. Маньку, брюхатую, поставила в загородке у стены, кролей в клетках перенесла в угол потеплее. И сделался наш дом не дом, а ноев ковчег: в одном углу баба с дитём, в другом коза, в третьем кролики, а посреди всего, на лучшем месте у печи, развалился чёрный котище. Тесно, и дух, чего греха таить, стоял крепкий, скотиной. Я, чистюля, с тем духом воевала без устали, выгребала, стелила свежее, проветривала в оттепель. Зато тепло, и живое дыхание кругом, и метель снаружи, а внутри жизнь.

Ванька за зиму разболтался вовсю. За лето намолчался, наслушался, а тут прорвало, и сыпал он словами, ломаными, смешными, без ладу, но своими. Тыкал в меня пальцем: «Баба». В кота: «Дым». В козу: «Маня злая». Бывало, сидим у печи, и он мне:

— Баба, там холодно? — и кажет на дверь, на метель.

— Холодно, Ванюша, ох холодно. А у нас тепло. У нас печка.

— Печка, — повторял он важно, как заветное слово. И жался ко мне, довольный.

А пуще всего полюбил он повторять мои словечки, и до того потешно выходило, когда дитё выдавало бабкиным манером «ах ты ж» да «поди ж ты», что я хохотала до слёз. Перенял, паршивец, всю мою воркотню.

А посреди зимы случилось со мной такое, что я сперва решила: всё, спятила бабка от долгого сидения взаперти.

Обдирала я как-то руку, разделывала мороженое мясо из ледника, и нож сорвался, резанула я себе ладонь, неглубоко, а кровь пошла. Замотала тряпицей, не до того. А Дымок тут как тут, подобрался и давай мне руку зализывать шершавым своим языком, как они, коты, любят. Лижет кровь, и вдруг…

И вдруг в голове у меня, ясно, отчётливо, не своим, чужим голосом, ленивым, тягучим, насмешливым, кто-то протянул:

«Ну наконе-е-ец. Дошло-о. А я уж думал, ты так дурой и помрёшь, мяу».

Я подскочила, огляделась. Никого. Ванька спит, коза жуёт. А голос вот он, в голове, и идёт, я чую, от кота. Дымок сидел, облизывался, глядел на меня жёлтыми глазами с таким превосходством, с таким нахальством, что сомнений не осталось.

— Свят, свят, — говорю вслух, а сама обомлела. — Это что ж, это ты, что ли?

«А кто ж ещё. Конь в пальто. Я, мяу. Кровушки твоей хлебнул, вот и спелись. Давно пора, я с тобой полгода поговорить хочу, всё высказать».

И высказал. Ох, и высказал мне всё чёрный паразит. Что я его на дровах загоняла, как осла. Что мясо ему носила не то. Что коза эта бодучая ему всю жизнь отравила, а я, дура, не уберегла гордого зверя от позора. Сидел и выговаривал, лениво, свысока, мяукая слова, и я, девяносто лет прожившая, стояла и оправдывалась перед котом, и сама не верила, что дожила до такого.

— Ах ты ж морда неблагодарная, — взвилась я. — Я его от смерти отбила, выходила, кормлю, а он мне ещё и пенять будет!

«Отбила, — снизошёл кот. — За это, так и быть, терплю. Иной раз ты, мяу, почти не дура».

А потом, когда я отошла малость от потрясения, кот этак потянулся, зевнул во всю розовую пасть и обронил, между делом, как о пустяке:

«Ты бы, гения, на висок свой глянула. У тебя там с осени узор светится, а ты и в ус не дуешь. Ходит, мяу, меченая, и сама не знает».

— Какой узор? Какой висок?

«Правый. В воду глянь, коли мне не веришь».

Я кинулась к горшку с водой, к самому краю, где гладко, склонилась, вгляделась в тёмное своё отражение. И обмерла во второй раз за тот вечер. На правом виске, под волосами, проступал узор. Тонкий, бледный, зеленоватый, будто кто вывел по коже росток, листок на стебле, нежный, живой. Потёрла я его пальцем, не сходит. Своё, вросшее, моё.

Меченая. Я. Я, баба Нюра, оказывается, меченая, одарённая, как мой Ванька, как те, кого тут жгут да жертвуют.

И тут сошлось у меня в голове разом всё, над чем я весь год отмахивалась да дивилась. Муравьи, что выделали мне шкуру лучше всякого мастера. Глина, что сама ложилась под руку. Травы, что брались на удивление. Зверьё, что ко мне шло, и кот, и коза, и кролики. Зелёные мои глаза. Всё это был он. Дар. Тот самый, за какой Ваньку на камень снесли, только мой, иной: не стужа, а жизнь, рост, зелень. Богиня, что меня сюда забросила, не пустую старуху прислала. С даром прислала. Растить живое.

Сидела я с горшком воды в руках и тихо плакала, сама не знаю, от чего больше, от страха ли, от радости. Бездетная баба Нюра, что весь век чужую жизнь нянчила, под старость оказалась отмечена богиней жизни. Смех и слёзы. Поди ж ты.

«Ну, потекла, — проворчал в голове кот. — Бабы. Меченая она. Велика весть. Я это с первого дня знал, носом чуял, мяу. Ты лучше рыбки мне дай, по такому случаю».

Проснулся на мой плач Ванька, подполз, уставился.

— Баба плачет? — спросил, нахмурясь, готовый и сам зареветь за компанию.

— Не плачу, Ванюша. Это я так, от радости. Гляди, и у бабы метка, как у тебя. — И показала ему висок.

Он потрогал мой росток пальчиком, потом свой ледяной узор, посерьёзнел, подумал крепко своей детской думой и выдал:

— Баба и Ваня. Одинаково.

— Одинаково, родной, — обняла я его. — Меченые мы с тобой оба. Свои.

Так и зажили мы ту зиму, втроём да вчетвером, под вой метели, в тепле и тесноте. Я научилась