Баба Нюра против каменного века - Женечка Тимошкина

у малых огней, шептал он своим, отчаявшимся, голодным: место это проклято, тут попрана Голодная, оттого она и наслала на нас мор, что мы пришли к её врагам. Меченых надо извести, вождя-колдуна свалить, тогда Мора смилуется. А вождь хвор, ослаб, сам не свой, лучшего часа не будет. И поверили ему отчаявшиеся. И поднял Костень Турха: ты вождь, ты и ударь, свалишь сильнейшего, станешь сильнейшим сам.

И в глухую предвесеннюю ночь ударили. Подкрались жертвенники к шатру Рарога, с Турхом во главе, с камнями и копьями, чтоб покончить с меченым вождём, покуда он во сне и в горе.

Да только Рарог не спал. Он и не спал почти те ночи. Учуял ли жар чужой крови, упредил ли огонь хозяина, бог весть, только встретил он их не спящим. И тут жертвенники узнали, отчего его зовут сильнейшим. Гнев, и горе, и зимняя мука, всё, что копилось в нём, прорвалось разом огнём. Полыхнуло так, что ночь стала днём. Загорелись копья в руках, занялись шкуры, заорали люди, заметались. Рарог шёл сквозь них столбом пламени, и кого касался, тот вспыхивал. Турх кинулся на него с камнем, но что камень против огня. Вспыхнул и Турх, и пал, и кончился северный вождь там же, в чужой долине, не доделав ни жертвы своей, ни измены.

К утру всё было кончено. Бунт захлебнулся, не начавшись толком. Полегли зачинщики, прочие пали на колени, моля о пощаде. Рарог стоял посреди пожарища, чёрный от копоти, опустошённый, и метка его догорала на виске. Он победил. Он всегда побеждал. Но не было в нём радости, одна зола. Женщину его, может, и впрямь съела зима, а тут ещё кровь, и измена, и пепел. Надломилось в нём что-то этой ночью.

А Костень уцелел. Хитрая кость умеет уберечься: покуда горели да гибли другие, шаман ускользнул в темноту, и с ним горстка самых лютых. Был меж ними один, по имени Грым, зверь, а не человек, что давно зарился на Турхово место. Костень и нашептал ему: Турха нет, будь вождём, а я тебя силой Голодной укреплю. И ушёл Грым с остатком племени в ночь, прочь из проклятой долины, унося в чёрном сердце одно: вернуться. Собрать племена, поднять всех, кого Рарог когда-либо обидел, кто меченых страшится, и прийти сюда снова, тьмой, и спалить дотла гнездо колдунов вместе с их огненным вождём. Костень шёл рядом и улыбался ссохшимися губами. Кость огня не любит. А кость умеет ждать.

Рарог же, схоронив своих, дождавшись, покуда стает снег, стал собираться в путь. Не верил он, не мог поверить, что её нет. Думал идти один, скоро, налегке. Да только люди его не пустили. Куда ж ты один, вождь, сказали ему лучшие охотники. Идёшь ты, идём и мы. И не отговорить их было, и не отослать. Снялось за ним всё племя, как снималось всегда: и охотники, и меченые, и бабы с детьми, и старый Зор, кряхтя, увязался следом. Дойду до солёного камня, говорил Рарог, и коли вправду одни кости под снегом, своими руками их соберу и схороню. А коли жива…

Он не договорил. Метка его, было погасшая, занялась снова, ровно и жадно. Огонь не умеет ждать, а ждать оставалось недолго. Сходил снег. Открывались тропы. И двое шли теперь через весну к одной долине: он, огонь, к ней, к жизни. И они, кость да стая, к нему, к погибели. А меж всеми, ни о чём не ведая, в белёной тёплой пещере баба Нюра доила козу да напевала дитяти, и ждала весну, как ждут добрую гостью.

Глава 23

Огород

А там и весна пришла. Не вдруг, исподволь: закапало с сосулек, осел и почернел снег, побежали ручьи, и однажды утром я вышла за дверь, а в лицо мне пахнуло талой землёй, и где-то наверху, в голых ещё ветках, заходился незнакомый дрозд. Зиму одолели. Все. Я, Ванька, кот, Манька с козлятами, кролики, все до единого вышли из той зимы живыми. И не было для меня в ту весну радости больше этой: дожили.

Козлята, подросшие за зиму, скакали по проталинам как угорелые, дурели от воли и солнца. Ванька носился за ними, хохотал. Дымок, отощавший за зиму, разлёгся на первом тёплом камне и жмурился, отъедаясь солнцем. Жизнь возвращалась.

И как сошёл снег, надумала я большое дело. Огород.

Весь год мы кормились тем, что бог пошлёт: что выловишь, что выкопаешь, что в лесу сыщешь. Дело это ненадёжное, сегодня густо, завтра пусто. А я надумала кормиться по-другому, по-человечески: не искать еду по лесу, а растить её у дома. Не дикоросы рвать, а посеять своё, и чтоб росло, где я скажу, и сколько надо. Это уж было не выживание, это хозяйство, настоящее, оседлое, какого тут отродясь не видали.

А было у меня чем сеять. Весь год, как ходила я по лесам, примечала да прибирала: тут семечко, там корешок, там клубенёк. Дикий ленок нашла по осени, обтрясла семя, схоронила на развод. Дикие злаки собрала в колосках. Клубни всякие, что Ванька указывал, отложила на посадку, не съела. Луковки дикого луку, корешки. Всё своё семенное богатство, по горсточке, по зёрнышку, доносила я до весны.

Выбрала я под огород проталину поровнее, на солнцепёке, у ручья, чтоб воду далеко не таскать. И стала копать. Без доброй лопаты, сама понимаешь, не сахар: рыхлила землю палкой-копалкой да обожжённой деревянной заступкой, выбирала корни, камни, дёрн. Спину разломило, ладони, уж было зажившие за зиму, опять в мозолях. Ванька рядом ковырял своей палочкой, помогал как мог. Намаялись, а вскопали грядки.

И вот тут впервые попробовала я свой дар не вслепую, а с умыслом. Знала ведь теперь, что он во мне, дар жизни, тот, за который меня богиня и выбрала. Взяла я семена в горсть, подержала, согрела, и будто шепнула им: ну, родимые, растите. Сама не знаю, как это вышло, а только почуяла, как от ладоней пошло в зерно тепло, живое, зелёное. Посеяла, прикрыла землёй, полила. И назавтра, гляжу, проклюнулось. На другой день после посева, чего не бывает. Полезла зелень густо, дружно, веселей всякого огорода, что я на Земле видала. Дивилась я и радовалась. Земля мне отвечала, зерно меня слушалось. Ведунья, мать честная. Кто б сказал.

А поливать огород стал у нас Ванька, и тут открылось, что его лёд-вода годятся не только морозить. Подведёт он ладошку к сухой земле, сосредоточится, язык высунет