Баба Нюра против каменного века - Женечка Тимошкина

наконец узнала), стал мне толмачом. Он один теперь разумел и мою речь, и свою. Что я скажу, он своим перетолкует. Что им надо, мне передаст. Через него одного и пошёл у нас разговор с целым племенем. Парламентёр, как есть парламентёр, мостик меж мной и дикарями. Богиня, видать, знала, что делала: одному дала язык, и через него отворила дорогу ко всем.

А пуще взрослых потянулись ко мне дети. Дикарёныши, чумазые, любопытные, как все дети на свете. Сперва боялись, зыркали издали, а после осмелели, стали ходить к нам на двор, глазеть, как я печь топлю, как горшки леплю, как Ванька с козлятами возится. И тут открылось, что Ванька мой, что сам год назад рычал зверем, стал у них за главного: лопотал им по-нашему, тыкал, показывал, учил словам. А дети, дурашки, схватывали на лету, куда быстрей родителей, повторяли за Ванькой мои слова, бежали потом к матерям да отцам, тараторили. И смекнула я: вот она, дорожка. Не взрослых дубовых учить, а детей. Дети всё впитают, и язык, и порядок, и доброту, а после и старших за собой потянут. Через детей я это племя и очеловечу. Я ж весь век только детьми и занималась. Дело знакомое.

Так и завертелось наше новое житьё. Огненное племя под боком, огненный вождь в дому, толмач при мне, дети на дворе, и работы непочатый край: учить их жить по-людски, учить дар держать в узде, и, помнила я, готовиться. Не зря Рарог привёл их всех сюда. За ним по пятам, я чуяла, шла беда, та самая кость да стая, что грозились вернуться. Война шла к нам, как ни крути, и к ней надо было поспеть.

Но это после. А покуда сидел в моей белёной пещере огромный рыжий мужик и говорил со мной на моём языке, и я, старая дура, отчего-то была этому до невозможности рада.

От автора. Понравилось, как баба Нюра управляется? Черкните пару слов в комментариях, а звёздочка очень выручает книгу. Спасибо, что читаете.

Глава 26

Кто в дому хозяин

С того утра, как богиня вложила Рарогу мой язык, жизнь моя сделалась шумнее. Молчун поневоле обернулся говоруном, и оказалось, молчал-то он много чего. В первый же день, как распробовал слова, подсел он ко мне к печи, поглядел тяжело, в упор, и выложил без обиняков, по-дикарски:

— Я шёл к тебе через зиму и через горы. Мне сказали, ты умерла, а я не поверил. И не зря. Ты живая. Ты сильная. Ты не такая, как все бабы. Я тебя нашёл, и теперь ты моя. Ты и дитя.

Вот так. Ни здравствуй, ни как звать. Моя, и весь сказ. Будто палку себе присмотрел да к рукам прибрал.

Я отложила работу, поглядела на него так же прямо, как он на меня.

— Ишь ты, скорый какой. Твоя. А меня спросить? У нас, мил человек, бабу не как палку берут, у нас бабу уговаривают. И вот что я тебе скажу, раз говорить выучился. Дом этот мой. Ванька мой. Жизнь эту я тут своими руками с голой земли подняла, покуда ты по горам бегал. Так что хозяйка здесь я. Хочешь рядом быть — будь. Но по-моему. А «моя» свою покуда спрячь, рано ещё.

Он слушал, и по роже видно было: отродясь с ним так никто не разговаривал. Привык, что от одного его взгляда всё стелется, а тут бабка, в чём душа держится, а не стелется, да ещё условия ставит. И, чудно, не осерчал. Наоборот, мелькнуло что-то в жёлтых его глазах, вроде уважения, а вроде ещё пуще зацепило. Видать, было ему такое в новинку, оттого и слаще.

«Завелась, — мурлыкнул Дымок. — А он-то и рад. Ох, бабка, чует моё сердце, доиграешься, мяу».

А как сговорились мы худо-бедно жить под одной крышей по моему уставу, рассказал мне Рарог и главное, ради чего богиня его ко мне привела не одного, а с целым племенем. Беду рассказал.

Поведал он про всё. Как пришло к нему по зиме разбитое чужое племя, голодное, гонимое, и как принял он их по доброте. И как был средь них шаман, костяной, злой, по имени Костень, что соврал Рарогу, будто я померла. Тут я аж села. Так вот оно что. Вот откуда зимой про мою смерть языками чесали. И как тот Костень поднял своих на Рарога, и был бунт, и Рарог его задавил, да не до конца. Ушёл один, лютый, по имени Грым, и Костень с ним, и увели остаток племени, и поклялись вернуться. Собрать орду, поднять всех, кто меченых боится да Рарога ненавидит, прийти войной и спалить и племя его, и его самого.

— Они придут, — сказал Рарог ровно, и в глазах у него полыхнуло. — Не нынче, так на тот год. Много придёт. Я увёл своих сюда, к тебе, чтоб собраться с силой. А теперь и ты в это вошла. Они узнают, что ты жива и дитя живо. И за вами придут тоже.

Долго я молчала. Вот тебе и тихая жизнь. Год я от всего света хоронилась в своей пещере, а свет взял да и сам ко мне пришёл, со всем добром: с племенем, с вождём, с войной. Прятаться больше было не от чего и некуда.

Ну что ж. Я не из тех, кто от беды в кусты. Я войну видала, настоящую, и пострашнее этой. Бойся не бойся, а дело делай.

— Стало быть, так, — сказала я наконец, не Рарогу даже, а себе. — Коли война идёт, к войне и будем готовиться. Только по-моему. Дракой одной не побеждают, дракой проигрывают. Побеждают головой да хозяйством. Будем твоё племя из дикарей в люди выводить: чтоб сыты были, чтоб здоровы, чтоб дар свой держать умели, не враскоряку, как сейчас, а с толком. Сильное племя не то, что громче орёт, а то, что умнее живёт. Вот этим и займёмся. А там поглядим, кто кого, Грым твой или баба Нюра.

И завертелось. С того дня стала я не просто бабка в пещере, а вроде как мать всему этому пёстрому стойбищу. Учила. Через Рарога-толмача, через детей-несмышлёнышей, что схватывали быстрей всех, понесла я в дикое племя своё: чистоту, печь, горшок, грядку, доброе слово. По зёрнышку, по словечку. А Рарог ходил за мной как привязанный, бычился, спорил, по-своему домогался, а сам