Баба Нюра против каменного века - Женечка Тимошкина

от старания, и выступит на земле влага, обернётся иней росой, напьётся грядка. Я ему: лей, Ванюша, вот сюда лей. И лил. Я ращу, он поит. Двое меченых, бабка с дитём, тех самых, кого другие пугаются, а у нас вон, огород зеленеет. Стояли мы вечером над своими грядками, над первыми всходами, и до того было хорошо, что и не сказать.

Одна беда чуть всё не порушила, и беда та звалась Манька. Эта язва, как увидала свежую нежную зелень, так и решила, что это ей на стол накрыли. Прорвалась раз к грядкам и сжевала полрядка, покуда я не углядела. Я её гнать, костерить на чём свет, а ей хоть бы что, жуёт да жмурится. Пришлось огород городить, обносить плетнём повыше да покрепче, чтоб ни коза, ни козлята не пролезли.

«Городишь от своей же скотины, — лениво заметил кот. — Хозяйка».

— Цыц, — говорю. — Сам-то от той скотины на камень сигаешь.

А как зазеленел наш огород, как пошла весна в полную силу, стала я примечать неладное. Дымок переменился. Бросил нежиться на солнце, сделался беспокоен, всё уходил на гребень, садился и подолгу глядел на полудень, за дальние хребты, и хвост у него ходил, и шерсть на загривке топорщилась.

— Ты чего, чёрный? — спрашиваю.

«Идут, — отозвался он, и не было в голосе обычной лени. — Чую, идут. Много. И впереди жар, мяу. Большой жар. Сюда идут».

Похолодело у меня внутри. Вспомнила я тот дальний дым над лесом, что видала по осени с хребта. Не одни мы в этом мире. И вот оно, накатывало, то самое, чего я весь год боялась. Кто-то шёл. К нам.

Я стояла над своим огородом, над всходами, что подняла своими руками да своим даром, над всем, что мы за год построили: дом, печь, погреб, скотина, дитя умытое, говорящее. Целую жизнь подняла из ничего, из голой земли. И не для того поднимала, чтоб пришёл кто чужой да всё порушил. Поглядела я на полудень, куда глядел кот, прямо, не щурясь, как привыкла глядеть на всякую беду. Идут? Пускай идут. А только своё я в обиду не дам. Кто бы ни шёл.

А за хребтами, всё ближе с каждым днём, вёл Рарог своё племя на тот самый дальний дымок, на ту самую жизнь, к белёной пещере над ручьём. Весна вела их прямо ко мне.

От автора. Спасибо, что вы здесь. Звёздочка и словечко внизу греют не хуже Нюриной печки и помогают книге. Ваша Ж.

Глава 24

Огонь и зелень

Они пришли на третье утро после того, как Дымок учуял беду. Я была во дворе, у огорода, когда кот вдруг вскочил, выгнулся, и шерсть на нём встала дыбом.

«Пришли», — сказал он коротко, и в голосе его впервые не было ни капли насмешки.

Я выпрямилась, поглядела на полудень. И обмерла.

Из леса, по склону, к нам поднимались люди. Много. Целая вереница, без конца, мужчины, бабы, дети, тянулись чередой, с поклажей на спинах, вели за собой ребятню. Целое племя. Дикари, в шкурах, патлатые, чужие. А впереди всех шёл один.

Его я разглядела сразу, как ни далеко было, потому что от него нельзя было отвести глаз. Высокий, в плечах косая сажень, волосы как пламя, рыжие, по ветру. Шёл он разом и легко, и тяжело, по-хозяйски, как ходит тот, кому всё кругом и так принадлежит. А когда подошли ближе, разглядела я и лицо: смуглое, будто опалённое, и глаза светлые, жёлтые, и в них, веришь ли, тлело. Горело. А на виске, у самого глаза, пылал знак, яркий, живой, как уголь под кожей. Меченый. Да не простой меченый, а такой, перед каким, чуяла я нутром, всякая моя метка-росток что свечка перед лесным пожаром.

Первым делом я кинулась к пещере, загнала Ваньку внутрь, за дверь. Сиди, говорю, тихо, не высовывайся. Мало ли. А ну как это те, что тебя на камень снесли, по твою душу пришли. Дымок встал рядом со мной, у порога, и сделался вдруг не котом, а зверем: подобрался, прижал уши, и пошёл из груди у него такой рык, низкий, утробный, что у меня самой мороз по коже. Манька в загоне замекала, кролики забились. А я встала у своего порога, у белёной своей пещеры, одна баба против целого племени, выпрямила спину и стала ждать. Бежать всё одно некуда, да я и не из бегучих.

Племя остановилось поодаль. И вышло чудное: вместо того чтоб кинуться на меня, дикари встали и уставились. Не на меня даже, а на двор мой, на дом. Глядели они на белёную пещеру, на печной дым, на огород за плетнём, на козлят, на развешанные шкуры, на всё моё хозяйство, и было на лицах у них такое, будто чудо увидали. Перешёптывались, тыкали пальцами, дивились. Видать, отродясь не видали, чтоб человек так жил. А вождь их огненный стоял впереди и не сводил глаз с меня.

Долго стояли молча. Потом он шагнул вперёд, один, оставив своих позади, и пошёл ко мне, медленно. Дымок зарычал злее, я положила коту руку на загривок: погоди, мол. Вождь остановился в трёх шагах. Огромный, страшный, и вправду несло от него жаром, как от печи. Поглядел он на меня сверху вниз, долго, жадно, как глядят на воду в жажду. И сказал что-то на своём, гортанном, лающем языке.

Я не поняла ни слова. Но и без слов было ясно: не за тем он пришёл, чтоб убивать. Так не глядит тот, кто пришёл убивать. Так глядит тот, кто долго что-то искал и наконец нашёл.

— Ну здравствуй, коли не шутишь, — сказала я ему, спокойно, как могла, хоть сердце колотилось. — По-нашему-то не разумеешь, поди. Ну и ладно. Ты вот что запомни сразу: дом мой, и всё тут моё, и дитя моё. Тронешь — кости поломаю. Стара я тебя бояться.

Слов моих он, понятно, не разобрал. А вот взгляд мой прямой, немигающий, разобрал отлично. И случилось то, чего я не ждала: огненный вождь, перед каким, видать, всё кругом стелилось, вдруг чуть склонил голову. Не низко, самую малость. Но склонил. Признал. Будто не он надо мной верх взял, а я над ним.

«Ишь, — лениво протянул в голове Дымок, уже без рыка, со своим обычным ехидством. — Запал на тебя, мяу. Глядит, как я на сметану. Готовь приданое,