Баба Нюра против каменного века - Женечка Тимошкина

Но про то, как я дикарей в люди выводила да как огненного вождя приручала, сказ отдельный и долгий. А покуда скажу одно: скучать мне стало некогда.

Глава 27

Из дикарей в люди

Лето нам выдалось не для отдыха. Целое племя дикарей под боком, а до зимы, а может, и до войны, надо было успеть сделать из них людей. Дело, прямо скажем, неподъёмное. Да я за свой век столько раз бралась за неподъёмное, что и это не испугало. Взялась, как привыкла, с краю да помаленьку. Через детей, что всё схватывали на лету. Через Рарога-толмача. И через собственный горб, куда ж без него.

Перво-наперво печи. Я показала им, как складывать печь из камня да глины, как выводить дым, и пошло по соседним пещерам дело. Дикари, что весь век жались к чадному костру да дышали гарью, увидали чистый огонь в каменном коробе, тепло без дыма, варево в горшке, и глядели на это как на чудо. А чуда никакого, одна тяга да руки. К концу лета в каждой пещере дымила своя печь.

Изловили мы наконец и кур, диких, пёстрых, что водились в перелесках. Налетела на них орава ребятни с сетями да силками, гвалту было на весь лес, перья летели, куры орали, дети визжали, потеха. А наловили. Подрезала я им крылья, чтоб не разлетелись, посадила в плетёный загон, и пошло у нас яйцо, каждый божий день, на всё племя.

Но самое главное, самое спасительное дело было не печь и не кура. Чистота.

Как сошлось в одно место столько народу, я обомлела. Дикари жили в грязи, как жили деды: где ел, там и сорил, где спал, там и нужду справлял, мылись раз в жизни, и то нечаянно, под дождём. Покуда их было мало да кочевали они, оно сходило. А теперь, на одном пятачке, сотней голов, это была не жизнь, это была погибель. Я-то знала. Я в войну видала, как от грязи да заразы мрут целыми бараками, куда вернее, чем от пуль. Дизентерия, тиф, холера, вот они, настоящие убийцы, невидимые, страшнее всякого войска.

И я взялась. Первым делом отхожие ямы. Согнала я мужиков, велела рыть выгребные ямы, глубокие, в стороне от жилья и подальше от ручья, откуда воду брали. И заповедала накрепко: нужду справлять только там, и нигде боле, а кто в кусты или, упаси бог, к воде — тому от меня будет. Дикари дивились, перечили: деды, мол, в кусты ходили, и мы будем. А я через Рарога втолковывала: деды ваши оттого и мёрли молодыми. Хотите жить — слушайте бабку.

И тут, как нарочно, как в подтверждение слов моих, прихватило одного дитёнка животом, потом другого, третьего. Понос, жар. Та самая зараза подняла голову, учуяла поживу. И вот когда зашлось бы у них по старинке полстойбища, я эту заразу и придушила, как давила её в детдоме. Хворых отсадила отдельно, чтоб не липло к здоровым. Воду велела пить только кипячёную, из печи. Руки заставила мыть всех, перед едой и после ям, мылом своим, что варила теперь котлами. И отступила хвороба, отползла, не успев разгуляться. Померли двое, могло полсотни.

И вот тут дикари меня и зауважали по-настоящему. Не за печь, не за горшок. За то, что я невидимую смерть отвела, ту, перед которой их костяные шаманы только трясли погремушками да резали жертвы. Ведунья. Настоящая. Что хворь видит, как зрячий, и гонит её чистотой да кипятком. Стали меня слушать с одного слова.

А пуще всех на чёрных работах изголялся Рарог. Это особый был спектакль. Огненный вождь, гроза племён, перед каким все стелились, копал под моим началом выгребную яму. Я нарочно его, не кого, на самое непочётное дело ставила, чтоб видели: коли сам вождь не гнушается, то и вам не зазорно. И он копал, рыжий, потный, злой, бурчал, что отродясь вождь дерьмовых ям не рыл, а я ему: вот и порой, не переломишься, зато племя живо будет. И рыл. А за вождём, кряхтя, и гордые его воины брались за что велено. Где Рарог нагнулся, там и всё племя нагнулось. Тем и брала.

А дальше пошло по накатанной. Налепили горшков на каждый дом. Набили тюфяки сеном, чтоб не на голом камне спать. Бабы под моей рукой принялись прясть да ткать, шить тёплое на зиму, обувку справлять, я только успевала показывать. Чистые, чёсаные, в рубахах, сытые, при яйцах да молоке, при печах да постелях, дикари мои на глазах оборачивались людьми.

К концу лета не узнать было того дикого, вшивого, мрущего стойбища, что пришло ко мне по весне. Стояло над ручьём чистое, ладное поселение, дымили печи, кудахтали куры, зеленели огороды, бегала умытая ребятня, и не висела над всем этим невидимая смерть. Я сделала это. Бездетная баба Нюра, что весь век чужих детей нянчила, нянчила теперь целое племя, и вынянчила.

Глядела я на это вечерами и сама дивилась, до чего дошла. А Рарог глядел на меня. И во взгляде его было уже не «ты моя», а что-то потяжелее да понастоящее, от чего у меня, старой, всё нет-нет да обрывалось внутри.

Но любоваться было некогда. Дикарей в людей выводить я только начала, а самое трудное в том деле было ещё впереди. Бабы. За баб я по-настоящему ещё и не бралась, а без баб, без того, чтоб и их поднять с колен, какой же это народ.

От автора. Тихонько напомню: звёздочка и комментарий ничего не стоят, а автору и книге помогают крепко. Спасибо, что вы с Нюрой.

Глава 28

Бабье царство

А как поставила я племя на ноги, как пошли печи, да чистота, да горшки, взялась я за то, что бабу во мне всё это время грызло пуще прочего. За баб.

Племя Рарогово, против иных дикарей, было ещё ничего, почище да посытее, я уж говорила. А только пригляделась я к бабам ихним, и сердце зашлось. Чистенькие они там были или нет, по-ихнему, а жили хуже скотины. Бита всякая, гнута, молчалива. Что муж сказал, то и свято, а муж больше кулаком говорил, чем словом. Тянула баба на себе всё: и шкуры мять, и дитя носить, и за огнём ходить, и поклажу таскать наравне с ослом, а взамен ей