Баба Нюра против каменного века - Женечка Тимошкина

Глава 32

Десятка

Я всё говорю: десятка моя, десятка. А ведь это не десять рук с огнём да водой. Это десять живых душ, и у всякой за плечами своя беда, и каждую я выходила, как выхаживала когда-то детдомовских. Расскажу про них, не то выйдет, будто воевали за меня безымянные кулаки, а не люди. Люди это были. Самые мои.

Первой назову Зорьку. Ту самую забитую молодуху, что у меня в бане расцвела. Оказалась она не простой бабой, а меченой, огневичкой, да какой сильной. А забитой была оттого, что досталось ей с лихвой. Родилась она с меткой в чужом дальнем племени, и снесли её, малую, на камень, Голодной, как водится. Да Рарог в ту пору проходил теми местами, увидал, выкупил за шкуры, увёл к себе. Так и выросла она при его племени, спасённая, да пугливая: кто раз на камне полежал, тот весь век озирается. Дар свой прятала, боялась, стыдилась, и сама себя стыдилась, и ходила тенью. А как взяла я её в оборот, и в бане отмыла, и косу заплела, и дар на метод поставила, так и проснулась в ней не только сила, а и сама она. Гляжу, и огонь её слушается, ладный, точный, и сама она из тени обернулась в бабу-огонь: рыжая, румяная, бойкая, глаза горят. Краше всех у меня плясала на праздник, и в бою была первой. Кто б в той забитой замухрышке такое разглядел. А я разглядела. На то и ведунья.

А как расцвела Зорька, тут же сыскался и тот, кому она глаза застила. Уголёк. Молодой огневик, задира, гордец, из тех, что силу свою казать любят. Бывало, пыхнет огнём на потеху девкам, спалит шест, и доволен, петух петухом. Я его за это гоняла: не балуй, говорю, даром, не на потеху он. Злился, а слушался. И вот этот Уголёк, как увидал расцветшую Зорьку, так и присох. Стали они на ученьях друг перед дружкой искрить, и в прямом смысле, и в каком хочешь. Он перед ней удаль кажет, она нос воротит, он пуще, она пуще. Сцепятся огнём, аж жарко рядом стоять, а у самих глаза не злые, а смешливые. Я глядела на эти их искры и помалкивала, посмеивалась. Огонь к огню тянется, дело молодое. Чему быть, того не миновать.

А была у меня в десятке и баба совсем иного склада. Студёна. Немолодая уже, тихая, твёрдая, с даром льда и воды. Эту я уважала особо, потому что несла она такое, что иной бы и не выжил. Своих детей, двоих, у неё на глазах снесли Голодной, своё же племя, в голодный год, по слову шамана. А её, мать, не пустили, держали. С той поры окаменела Студёна, застыла вся, и снаружи была что лёд: холодна, молчалива, не подступись. А внутри-то материнское никуда не делось, только заморозило его горе. И как пришла она ко мне, как увидала, что тут детей не на камень кладут, а растят, так и оттаяла помаленьку. Стала брать под крыло сирот да подкидышей, ничьих, каких в таком пёстром народе всегда хватало. Их у неё под боком вечно копошилась стайка, и она их грела, кормила, ледяная моя Студёна, отогревала на них своё замёрзшее сердце. А дар её был страшен в бою: тихий, точный, смертельный, как сама стужа. Лёд зря не плещет.

Был у меня Глыба, про того я уж сказывала: добрый увалень, земляной, что камень ворочал, как перину, а мухи не обидел. Стену он мне и сложил. А при Глыбе ходил Кремень, тоже земляной, да другой совсем: сухой, угрюмый, слова не вытянешь. Зато руки золотые. Это он у меня обсидиан колол, тот, что с огнедышащей горы, и выходили у него ножи да наконечники такие, что любо-дорого. Сидел целыми днями, колол камень, и был тем счастлив. Мастер. Таких мало, да дороги они на вес золота.

А пуще всех была мне дорога Зеленава. Молоденькая совсем, тихая, светлая, и дар у неё был мой. Жизнь. Травы. Единственная на всё племя, кому досталась та же сила, что и мне, оттого я её и взяла в ученицы. Учила всему, что знала и сама помнила, и что тут заново нащупала: травы, хворь лечить, роды принимать, зелень растить, живое подымать. И впитывала она, как сухая земля воду. Глядела я на неё и думала: вот, останется после меня кому народ держать да жизнь нести. Преемница. Будущая ведунья. И спокойнее мне от того было на душе.

Был ещё Родник, водник, тихоня, что воду чуял в земле да подымал на грядки, а вояка из него был никакой, и я его берегла, в самую сечу не пускала, держала при деле. Были ещё двое-трое, помельче даром, да всё при месте, всяк своё. Десяток. Мой десяток.

И вот что я тебе скажу про них главное. Это ведь были все те самые, кого свет выбросил. Гонимые, проклятые, смертники, кого родные племена снесли на камень либо со страху прогнали. Зорьку на жертву клали. У Студёны детей зарезали. Всякого из них жизнь била смертным боем, за то одно, что родился не как все, с меткой. Свет от них отвернулся, на смерть отдал. А я подобрала. Отмыла, выучила, обогрела, и сделала из выброшенных, из ничьих, силу, какой свет не видывал, и семью. Мою семью. Сидели они у меня вечерами вкруг огня, перешучивались, Зорька с Угольком искрили, Студёна сирот качала, Зеленава травы перебирала, Глыба что-то мастерил, Кремень молчал, и было мне меж ними тепло и ладно, как давно не бывало.

А что война к нам шла, что ковала я их не для забавы, а для сечи, в которой не всем суждено уцелеть, про то я старалась не думать. Покуда было лето, покуда сидели они все живые у моего огня, я просто радовалась им. Своим. Выброшенным, что стали мне роднее родных. Какие б ни были у тебя дети, кровные или подобранные, а сердце за всех болит одинаково. Это я знала твёрдо. Это я всю жизнь знала.

Глава 33

Два изверга

Война войной, а в дому у меня всё то лето шла своя война, поменьше, да поядовитее. Меж котом и козой.

Невзлюбили они друг друга с того самого дня, как Манька, ещё брюхатая, поддела моего