Баба Нюра против каменного века - Женечка Тимошкина

А осенью встал перед ними и ещё вопрос, тяжёлый. Пришла пора большой сходки, той самой, куда сходятся все племена. И сидели они вечером у огня, он да Нюра да старый Зор, и думали трудную думу: идти или не идти.

— Не пойдём — скажут, испугались, — проговорил Рарог. — Скажут, спрятались колдуны в норе. И Грым на той сходке без нас всех под себя и подберёт, кого Костень не уговорил. Уступим поле.

— А пойдём, — отозвалась Нюра, и он услыхал, что и ей боязно, хоть виду не казала, — так можно и не воротиться. Кто его знает, что там Грым со своей оравой удумал. Прямо в пасть пойдём.

Зор молчал, шевелил угли. А Рарог глядел на огонь и думал, что куда бы они ни решили, а решать надо вместе, ему и ей, потому что не было уже у него своей судьбы, отдельной от её судьбы. Срослись. И эту думу, идти или нет, додумать им предстояло до конца.

От автора. Как вам новые главы? Если зашло, звёздочку в шапку и словечко в комментарий, для книги это лучшая поддержка. Спасибо, родные.

Глава 36

Стадо на убой

Грым с Костенём не сгинули, как чаяли в долине Неугасимого Огня. Гадюку, коли не добил, мёртвой не зови. Ушли они в ночь с горсткой самых лютых, унося в чёрных сердцах одно: вернуться и спалить гнездо колдунов, а с ним и огненного вождя, что их приветил да предал. Да горсткой такого не сделаешь. И стали они сбивать силу.

Грым сделался вождём, и был он вождь под стать делу. Не Турху чета: тот хоть человек был, со страхом да с совестью, а этот зверь. Тяжёлый, жестокий, без жалости и без удержу, такой, что своих гнал в страхе пуще чужих. А правил Грымом, нашёптывал ему, направлял его костяной шаман Костень, что уберёгся из давешней резни. Грым был кулак. Костень — голова. И голова та полна была одной чёрной думой: Голодная.

Сперва брали хитростью. Пошёл Костень по дальним стойбищам, по тем, где было голодно, где роптали, где меченых боялись пуще смерти, и понёс своё слово, ядовитое да складное. Слушайте, говорил он, потрясая костями. Мор и голод оттого, что Мора гневается. А гневается она оттого, что расплодились по земле колдуны, меченые, и никто их больше не несёт ей в жертву, как деды несли. Хуже того: завёлся на полудне вождь-колдун, Рарог, и собрал их, проклятых, в одно гнездо, тьму-тьмущую, и холит, и множит, и тем плюёт Голодной в лицо. Оттого и кара. И не будет нам житья, пока то гнездо стоит. Идите за Голодной, изведём скверну — и смилуется богиня.

И шли к нему. Шли голодные, шли напуганные, шли те, кто меченых от веку ненавидел, кто помнил старую обиду, кто рад был свалить свою беду на чужую голову. Ручейками шли, стойбище за стойбищем, и рос за Грымом народ, и крепла за ним сила.

А как набралось их вдоволь, как стала орда ордой, переменился и разговор. Кончились уговоры. Теперь приходил Грым к племени и говорил коротко: с нами или под нами. Кто не шёл по доброй воле, на того напускал он своих, и ломал, и жёг, и резал, покуда уцелевшие не падали в ноги. Покорённых не миловал, гнал впереди себя, как гонят полон, и шли они с ордой уже не по своей воле, а под плетью. Катилась орда по земле, как пожар, и всё, что к ней не приставало, выгорало.

Но страшнее всего было не это. Страшнее всего была охота.

В каждом племени, что приставало ли к орде, ломали ли силой, первым делом люди Костеня шли по шатрам и выискивали меченых. Всех. Мужика с меткой, бабу с меткой, старика, девку. И дитя. Дитя пуще всего, ибо меченое дитя было для Костеня самой сладкой жертвой. Вытаскивали их, вязали и сгоняли в особый табун, отдельный от прочего полона. Шёл тот табун за ордой нескончаемой чередой: вереница связанных, обречённых, с бурыми, синими, рыжими отметинами на висках, что брели, спотыкаясь, под охраной, как скот, как стадо, что ведут на убой. Они и были стадо на убой.

А вели их к камню.

К тому самому. К плоскому, тёмному, в бурых вековых подтёках жертвенному камню, где когда-то оставили на смерть и Ванькин род его, и его самого. Туда, на старое капище Голодной, и сгонял Костень своё страшное стадо. Сгонял и держал. Не резал покуда, нет. Копил. Загнал обречённых в загон у самого жертвенника, под стражу, голодных, связанных, и берёг до урочного часа. Ибо задумал костяной не по одному их класть, как встарь, по обычаю, а всех разом, единой великой жертвой, какой свет не видывал, и тем единым разом насытить Голодную до самого ненасытного её нутра. И покуда копилось его стадо, и росло у камня число обречённых, мостил он в чёрных мыслях кровавую свою дорогу к победе.

И выходило на земле в тот год две правды, и стояли они друг против друга. На полудне, в долине над ручьём, баба Нюра собирала меченых, и мыла, и кормила, и учила, и обращала проклятый дар в ремесло, в радость, в силу, что служит жизни. А на полуночи костяной шаман тех же меченых ловил, как зверьё, и гнал на камень, и копил на убой во славу голодной смерти. Жизнь и Голодная. Зелень и кость. И тянулись обе друг к другу, чтоб сойтись и решить, чьей правде стоять на земле, а чьей сгинуть.

А пуще всех будущих жертв, пуще всей орды, грезил Костень об одном. О гнезде. О долине колдунов, где сошлось меченых больше, чем где бы то ни было, тьма, целое племя. Вот будет жертва так жертва, думал он, костлявыми пальцами перебирая погремушки. Вот когда насытится Голодная до конца, когда положит он ей на камень всё то гнездо разом: и огненного отступника-вождя, и бабу-ведунью, что посмела отнять у богини законную жертву, и то меченое дитя, что ушло с камня живым. Их кровью он увенчает дело. Ради этого и сбивал орду, и копил стадо, и шёл.

А к осени орда выросла такая, что земля под ней гудела.