Баба Нюра против каменного века - Женечка Тимошкина

куда год назад приходил к Рарогу за советом ещё живой Турх, собрались мы теперь сами, и не таясь, в силе, уже не робким гостем. Не та была теперь Нюра, что год назад одна в халате по лесу плутала, и не то племя. Шли мы дружно, чисто, оружно, десятка моя обученная при нас, а вёл нас огненный вождь, и рядом с ним ведунья, про которую уже по всем стойбищам ходила молва. И как вышли мы в долину сходки, где кишели племена, приметила я, что многие головы повернулись к нам, и зашептались, и было в том шёпоте не презрение, какого Костень добивался, а опаска да любопытство.

А с другого края долины стояла орда. Грымова. И была она велика, страшно велика, тьма народу, угрюмого, оружного, и гнали они перед собой покорённых. Видно стало, кого Костень за зиму да за лето под себя подмял. Стало мне не по себе. Много их было. Куда больше нас.

А говорить с чужими племенами я теперь могла и сама, без Рарога. За то лето, что прожила я бок о бок с его народом, в гуще чужой гортанной речи, перенялась она ко мне понемногу, как когда-то моя речь перенялась к Ваньке. Не враз, не гладко, с пятого на десятое, а к осени уже изъяснялась я свободно, и понимала всех, и меня понимали. Богине-то было легко: одному Рарогу за ночь язык вложила. А я свой брала, как всё в этой жизни, горбом да терпением, изо дня в день, с ранней весны до поздней осени. Зато теперь было мне чем сказать своё слово всему свету, не через толмача, а самой, прямо в глаза.

Сошлись вожди в круг, как водится, держать совет, и недолго думая вышел говорить Костень. Выступил костяной шаман на серёдку, перед всеми племенами, потряс погремушками и завёл своё. Про Голодную, про скверну, про колдунов, что плюют богине в лицо. А после стал похваляться. Великую жертву, говорил он, готовит он Голодной, какой свет не видывал. Согнал он со всей земли меченую нечисть, сотни, целое стадо, и держит у священного камня, и в урочный день положит их на жертвенник разом, и насытит богиню, и падёт тогда и вот это гнездо колдунов, что стоит перед вами, и сгинет, и восславит весь свет Голодную. Грозил, пыжился, и многие племена слушали его в страхе, и кивали.

А наши посмеивались. Стояли мы и слушали, как костяной хвалится стадом, которого у него уж третий день как нету, и не могли сдержать улыбок. Рарог отвернулся, чтоб не заржать в голос. Ванька прыснул в кулак. Я и сама губы кусала. Уж больно потешно было глядеть, как человек грозится тем, чего у него и в помине нет.

И не стерпела я. Вышла вперёд, в круг, на глаза всем племенам. Костень осёкся, поглядел на меня, поначалу не узнал, а как смекнул, кто перед ним, та самая ведунья, аж позеленел.

— Складно говоришь, шаман, — сказала я громко, чтоб все слыхали. — Про стадо своё, про сотни. Только вот незадача. Нету у тебя никакого стада.

Зашумели племена. Костень захрипел:

— Лжёшь, баба!

— А ты пошли да проверь, — отвечаю спокойно. — Был у тебя загон у камня. Был, да весь вышел. Третьего дня мы его навестили. Стражу твою развеяли, а народ, что ты на убой копил, весь до единого отбили и увели к себе. Живые они все. Свободные. И многие, вон, тут, за моей спиной стоят. Поздоровайся. А камень твой жертвенный пустой стоит. Голодная твоя несолоно хлебавши осталась.

И расступились мои, и вышли вперёд они, отбитые, из разных племён, с метками на висках, живые, целые, и поглядели на Костеня, и он на них. И ахнули все племена.

Вот тут костяному и пришёл срам, какого он не знавал. Стоял он перед всем светом, похвалявшийся великой жертвой, а жертвы-то и нет, отняли, у него, у сильного, у страшного, отняла баба. И вся его гроза, на какой он племена держал, разом дала трещину. Ибо что за гроза, коли у тебя из-под носа стадо уводят и в глаза смеются. Загомонили племена иначе. Кто кивал Костеню, призадумался. А я ковала, покуда горячо.

— Слушайте меня, племена, — сказала я во весь голос. — Он вам про смерть толкует, про Голодную, про жертвы. А я вам про жизнь скажу. Меченый у вас не проклятье. Меченый у вас сила, коли его не на камень класть, а уму учить. Поглядите на наше племя. У нас меченый сыт, чист, в чести, и дар его на всех работает. У нас дети не на жертвеннике, а у печи. Кто хочет так жить, тому к нам дорога. А кто хочет Голодную кормить да под Грымовой плетью ходить, тому туда. Выбирайте.

Тут уж Грым не стерпел. Видел зверь, что уплывает у него из рук добыча, что качнулись племена, и заревел, и схватился за оружие, и орда его подалась вперёд. Запахло резнёй прямо тут, на сходке, где испокон оружие не подымали. Да только мы к тому были готовы. Поднялась моя десятка, и вспухли в ладонях огненные шары, и встали мои стеной, тихо, без угрозы, а только показав, что есть нам, чем встретить. И замерла орда. Не сунулась. Не дура была и орда понять, что десяток таких на тесной сходке пожжёт половину, прежде чем дубьё долетит.

Так и разошлись, не сцепившись. Но всем уже было ясно: ненадолго. Грым ревел, уходя, что спалит нас и сотрёт, и Костень шипел вслед проклятья. Война была объявлена, тут, на сходке, при всех. Оставалось ей только прийти.

А мы уходили со сходки победителями, хоть и не пролив крови. Многие племена в тот день качнулись к нам, иные сразу пристали, иные призадумались, а от Костеня, посрамлённого, отшатнулись. Силу мы показали, и правду свою показали, и Костеня выставили дураком перед всем светом. Шли мы домой, и прибывало нас по дороге, и крепло сердце.

Да только я не обманывалась. Грым уходил со сходки злее прежнего, с ордой несметной, с поражённой гордостью, а раненый зверь страшнее здорового. Война шла к нам, настоящая, последняя. И зимовать нам в этот год предстояло не за тихой пещерной дверью, а за каменной стеной, с оружием под рукой.

Глава 39

Краденое счастье

Воротились мы со сходки победителями, а на сердце было и