Баба Нюра против каменного века - Женечка Тимошкина

ком всё это недовольство и свилось в узел. Звали его Бугай. И впрямь бугай: здоровенный, кряжистый, шея бычья, кулачищи с мою голову. Не дурак, нет, в том и беда, что не дурак. У себя в племени он был не из последних, под вождём ходил, привык, что его боятся и слушают. А тут он никто, рядовой пришлый, и над ним баба. И не стерпело это его бычье сердце. Стал он мутить.

Не в открытую, нет, на это у него ума хватало. Исподволь. Сядет вечером средь своих, у огня, и поведёт речь, тихо, веско. Что баба ими помыкает, мужиками, а где это видано, чтоб баба над мужем стояла. Что меченых она расплодила, нечисть, и оттого, мол, и зима лютая, и голодно, что прогневали мы богов, поселившись с проклятыми. Что у дедов было верно: меченого на камень, и порядок. А тут всё навыворот, оттого и беда. И кивали ему, угрюмо, его слушатели. Не все. А было их немало.

Я-то это видела. Не слепая. Ходила меж них, кормила, грела, лечила, обтёсывала, как умела, а сама нутром чуяла: тлеет. Тлеет под спудом, и ждёт ветра. Рарог рвался придавить Бугая сразу, по-своему, по-вождёвски: спалить смутьяна, и весь сказ. Да я не дала.

— Погоди, — говорю. — Спалишь одного, на его место двое встанут, да ещё и мучеником его сделаешь. Их не давить надо. Их переломить надо. По-моему. Я ж их не силой беру, я их жизнью беру. Сытым, тёплым, живым. Покуда у меня дитя их не на камне, а у печи, покуда баба их не бита, а в косе да в чести, никуда они не денутся. Перетянет жизнь. Только не вдруг. Терпи.

Терпел Рарог. И я терпела. А время шло, зима крепчала, теснее становилось, голоднее, и Бугаев шёпот полз по углам, как стужа в щели. Я подкидывала им жизни: тут накормлю, там обогрею, тут хворого подыму, там доброе слово. А Бугай подкидывал страху: проклятые меченые, прогневали Голодную, при дедах было лучше. И тянули мы оба, всяк в свою сторону, этот сырой, дикий, перепуганный народ, и кто перетянет, было покуда неясно.

А я знала: добром это не кончится. Слишком их много, слишком они дикие, слишком глубоко в них сидит дедов страх. Рано ли поздно полыхнёт. И не ошиблась.

Глава 41

Кто не работает

Первая свара вышла из-за еды, как оно всегда и бывает, где голодно да тесно.

Завела я давно закон, простой, детдомовский: за общим столом всяк ест, но всяк и работает, по силам. Кто дрова, кто скотину, кто на стене дозором, кто шкуры мнёт, кто за детьми. Безделья я не терпела, потому что безделье в голодную пору это и есть смерть, оно и сожрёт первым. А пришлые мои дикие этого закона не знали и знать не хотели. У них как: кто сильнее, тот ест, а кто слабее, тот служит сильному и подъедает, что осталось. Сила кормит, не труд.

И вот сидит такой здоровенный лоб, Бугаевой породы, у общего котла, ест за троих, а пальцем о палец не ударил. Ему говорят: иди, мол, на стену, твой черёд. А он: я воин, моё дело драться, а не бабам прислуживать. И в кусты. А другой за ним, третий. Я их к работе, они в отказ, да ещё и попрекают: дармоедов кормишь, ведунья, нас, мужей, а сама баб приваживаешь. Пришлось мне власть употребить. Сказала твёрдо, при всех: кто не работает, тот не ест. Хочешь за общим котлом сидеть, неси своё. А воин ты или нет, дрова всем нужны. Поломались, поогрызались, а как подвело животы, пошли. Голод, он лучше всякой ведуньи уговаривает.

А там пошло и хуже. Завелось у нас воровство, чего отродясь не бывало. Дикие-то к чужому добру руки тянули по привычке: что плохо лежит, то моё. Лазили по чужим клетям, тянули припас, шкуры, что подвернётся. А раз и вовсе: отнял один здоровый у бабы, у вдовы, последнее, мешок муки, силой, средь бела дня, она в крик, а он её с ног, и пошёл. Я как узнала, аж задохнулась. Это что ж за порядки. Сильный берёт, слабый плачет. Это я и вывожу из них, а оно вон, лезет обратно.

И первая большая драка вышла. Кинулись за того вора мои, кто посовестливее, отнимать награбленное, а за вора встали Бугаевы, и пошла свалка, стенка на стенку, с кольями, с кулаками. Расквасили рожи, кому руку сломали, кровь по снегу. Насилу разняли. Стою я над этим побоищем и думаю: ну вот. Доигрались. Зреет.

А самое тяжёлое, самое моё, вышло из-за баб.

Подняла я, помнишь, баб. Отмыла, в косы заплела, бить заповедала. Рароговы-то к этому уже привыкли, а пришлые мужики дикие на такое глядели зверем. У них баба что вещь: хочу казню, хочу милую, моё. А тут приходят, и бабы их, насмотревшись на наших, тоже стали голову подымать: и моются, и косы наводят, и в бабий мой кружок бегают, и слово поперёк сказать смеют. И невзлюбили это мужики пуще всего.

И вот один такой, из злых, прознал, что баба его ко мне в кружок ходила да песни пела, и решил поучить её по-дедову. Принялся бить, смертным боем, средь стойбища, чтоб все видели, чтоб другим неповадно. А она, моя выученная, не легла молча, как прежде легла бы, а закричала, и побежала. Ко мне.

И тут я встала. Влезла промеж них, прикрыла бабу собой, и говорю мужику в лицо, тихо, чтоб он понял, что я не шучу:

— Не тронь. Покуда я жива, в этом стойбище баб не бьют. Хоть кол на голове теши.

Он аж побагровел. Баба, ему, мужу, поперёк. Замахнулся было и на меня, да тут случилось такое, чего он не ждал. Сбежались бабы. Мои, и его, и пришлые, и Рароговы, все, кого я за лето подняла, обступили нас кругом, плечо к плечу, молча, и стали стеной промеж им и нами. И он, здоровый лоб, попятился. Один против бабьей стаи, что глядела на него без страха, спасовал. Сила, она ведь не только в кулаке. Сила и в том, чтоб встать всем разом.

А мужик тот не уймётся. Затрясся от злобы, и заорал на всё стойбище то, что у них всех в нутре копилось:

— Ты нам баб портишь, ведунья! Распустила! При дедах баба знала своё место, а