Баба Нюра против каменного века - Женечка Тимошкина

Оставила я его. Скрепя сердце. Да только всю ту битву, что бы я ни делала, как бы ни командовала, краем глаза, нутром, всем существом своим я была при нём. Где Ванька. Цел ли. И всякий раз, как он бил даром, как мелькала его светлая макушка в дыму, у меня обрывалось всё внутри, и шептала я, не переставая, той, что наверху: убереги. Его убереги. Меня бери, а его убереги.

И накатила орда на нашу стену, на наше узкое горло, заревела, полезла. Тут мы их и встретили.

— Бей! — крикнула я, и пошло.

Поднялся Рарог, и полетел с его ладони первый огненный шар, и грянул в самую гущу, и раскидало их огнём, горящими. А следом ударила вся моя десятка. Полетели огненные шары в скученную у горла орду, защёлкали водяные хлысты, снося передних рядами, разверзлись под ногами лезущих ямы, глотая их живьём, выросли из земли каменные колья. Ванька морозил ров, и лезущие скользили, падали, ломались. Бил мой народ скупо, точно, страшно, как я учила, в тесное горло, где орда сбивалась в кучу и не могла ни рассыпаться, ни обойти. И валилась орда у нашей стены грудами, и захлёбывался ров.

А ответить им было нечем. В том и была вся наша надежда. У Грыма была тьма народу, дубьё да злоба, а магов не было ни единого: своих-то меченых они всех на камень снесли, Голодной скормили. Сила без дара. И перла та сила на дар, обученный, прицельный, и гибла, и не могла достать нас за стеной, за рвом, за огнём. Десяток моих держал тысячи.

Да только тысяч было много. Страшно много. Мы их косили, а они лезли и лезли, по своим же телам, по горящим, по мёртвым, заваливая ров трупами, и через тот страшный мост перли новые. Грым гнал их в спину, не жалея, тьму за тьмой, как в прорву. А мои уставали. Дар-то не бездонен, я ж говорила. Метнул маг шар, другой, третий, и сел, выдохся, надо ему роздых, а орда не ждёт. Я их меняла, отводила выдохшихся, ставила свежих, поила, бранила, держала, как могла. Но и свежих было всего десяток, а орде конца не виделось.

К полудню стало туго. Завалили они ров своими мёртвыми, поднялись по нему к самой стене, полезли наверх, цепляясь. И тут я крикнула:

— Ванька! Лёд! Давай лёд, сынок!

И Ванька, собрав все силы, ударил даром по той живой лезущей стене, и сковал её льдом, и обледенело всё, и трупы, и живые, и не удержались лезущие, и осыпались вниз грудой. Передохнули мы малость. Да я видела: долго так не выстоять. Слишком их много, а нас горстка.

Падали и мои. Не всё гладко, не за так. То копьё долетит, то камень, то прорвётся какой через верх, и завяжется свалка, и недосчитаемся после кого-то из наших. Война, она не игрушка, она кровь, и своя, и чужая. Хоронить нам после было кого. Но мы стояли. Стояли у своей стены, за свой народ, за тёплую гору, где сидели наши малые, и не было нам пути назад, и оттого бились мы насмерть.

А под вечер первого дня орда подалась разом, всей тьмой, на последний навал. И качнулась наша стена. И в одном месте, где полегли мои, где выдохлись маги, перевалили они через верх, прорвались, и хлынули внутрь, за стену, в наше горло, и завязалась там сеча врукопашную, страшная, лицом к лицу, и заорал народ, и запахло концом.

И в тот прорыв грудью кинулся Бугай. С мужиками своими, с теми самыми, и бились они так, что любо и страшно: за дом, за баб, за детей, за то самое прощение, что я им дала. Заткнули собой брешь, удержали, и многие там и легли, искупая зимнюю свою дурь честной смертью. Бугай вынес, весь в крови, не своей и своей, а не отступил ни на шаг. Тот, кого я чуть не выгнала, стену мне в тот час и спас.

И тогда поднялся Рарог во весь свой рост над схваткой. Я увидала, как наливается он огнём, весь, как разгорается метка его во всё лицо, и понял он, видать, что пришёл тот час, про который пророчил ему слепой Зор. Огонь не умеет ждать. И Рарог ждать не стал.

Он шагнул со стены прямо в гущу прорвавшейся орды.

А что было дальше, я не забуду, покуда жива. В тот вечер, в том огне, и решилось всё: и наша судьба, и Рарогова, и моя. Там и кость, и пламя сошлись наконец лицом к лицу.

От автора. Ждёте продолжения? Добавьте книгу в библиотеку, чтоб не потерять, и киньте звёздочку. А в комментариях расскажите, за кого уже болеете. Женечка.

Глава 45

Дети ночи

Рарог шагнул со стены в гущу прорвавшейся орды, и стало вокруг него пекло. Жёг он их, валил, столбом огня, шаром за шаром, да и его силе был предел, а орде не было конца. Облепили они его, как муравьи слона, и стала меркнуть его метка, и поняла я, что сейчас не станет и Рарога моего. А следом и всех нас.

Закричала я не своим голосом, и в том крике была вся моя мольба к той, что меня сюда забросила: мать-богиня, не дай! Спаси своих!

И богиня услыхала. Второй раз за всё услыхала.

Опустилась на долину ночь, ранняя, нездешняя, будто кто погасил солнце среди боя. И из той тьмы, с гор, из чащи, хлынуло на орду чёрное. Без счёта. Огромные чёрные кошки, с телёнка ростом, с глазами, как жёлтые угли, бесшумные, страшные, полились с круч лавиной и обрушились на орду сзади, с боков, отовсюду. Дети ночи. Те самые, чьим именем дикари пугали детей, священные звери доброй ночной богини. Пришли. Целая стая, тьма-тьмущая, и пошли рвать орду, и заметались дикари, и обуял их ужас, неземной, святой: на них шла сама ночь, сама богиня, в зубах и когтях.

А впереди той стаи шёл наш Дымок. И поняла я тогда, отчего они пришли. За ним. За своим. Помнишь котёнка, полудохлого, что я отбила у собак в первую весну, выходила, не чая, что выживет? Он же был из них. Дитя ночи. И не забыли того ни богиня, ни звериный его род. Пришли отдать долг. За одного спасённого котёнка — целой стаей, в самый чёрный наш час. Вот