Баба Нюра против каменного века - Женечка Тимошкина

радостно, и тяжко разом. Радостно оттого, что Костеня посрамили, что племена к нам качнулись, что шли мы домой, прибывая числом. А тяжко оттого, что знала я твёрдо: война теперь не отвернёт. Грым ушёл взбешённый, опозоренный, а такой не уймётся, покуда не отомстит. Жди беды. И эта близость беды, это чёрное «может, не доживём», оно-то во мне всё и перевернуло.

Весь год бегала я от Рарога, как девка: фыркала, гнала, пряталась за своё «старая». А тут, как вернулись со сходки, поглядела я на него, на огненного моего, что шёл рядом и берёг меня всю дорогу, и подумала: а ну как через месяц-другой ляжем мы оба под Грымовым дубьём, и не станет ни его, ни меня. И к чему я весь год колупалась, гордыню тешила, «старая» да «не время». Время-то, может, всё и вышло. Девяносто лет прожила, чужих нянчила, а своего счастья и краем не нюхала. Ни разу. Ни единого. И вот богиня под самый конец дала мне молодое тело, и человека дала, что глядит на меня, как на свет в окне, а я что же, так и помру, не взяв? Дура. Старая гордая дура.

В ту ночь я к нему и пришла. Сама. Отослала Ваньку ночевать к соседским ребятишкам, благо они теперь водились, села у огня, где он сидел, близко, и сказала тихо:

— Слышь, Рарог. Ты всё «моя» да «моя». А я тебе вот что скажу. Дура я была, что гнала тебя. Война идёт. Может, и не доживём оба. Так нечего и тянуть. Раз уж богиня свела огонь да зелень, пускай хоть сколько-нибудь погорим вместе. Покуда живы.

Он поглядел на меня своими жёлтыми глазами, и в них занялось, и потянулся он ко мне, осторожно, бережно, будто боялся спугнуть, будто не верил. А я не спугнулась. Девяносто лет одна, а тут, на старости лет, в молодом теле, обняли меня сильные руки, обдало его жаром, огненным, и стало мне так, как, может, и в той далёкой жизни не бывало.

Что было дальше, про то сказывать не стану: не твоё дело, да и моё одно. Скажу лишь, что в ту ночь баба Нюра, что весь век чужое тепло раздавала, сама наконец согрелась. Дорвалась до своего. Поздно? Может, и поздно. А счастье, оно и краденое, и позднее, всё счастье.

И зажили мы с того дня иначе. Не таясь. Огненный вождь и ведунья, по нашему ли обычаю, по ихнему, а только все теперь знали: эти двое вместе. И было нам хорошо, до того хорошо, что я порой пугалась: за такое счастье жизнь обычно спрашивает дорого. Да гнала я ту мысль. Брала своё, покуда давали. Краденое у войны счастье, по краешку, по денёчку, а всё одно своё.

А меж тем валил к нам народ. Со сходки прослышав про нас, потянулись племена и роды, кто целиком, кто остатками, всё бежали от Костеневой орды, от ножа Голодной, к нам, под мою, прости господи, руку. Меченые льнули сами, им у нас был рай. А вот простого, дикого народу привалило столько, и такого сырого, прямо из каменного века, что я скоро поняла: прежде войны с Грымом ждёт меня война потруднее. Не с дрекольем. За самих этих людей. Слепить весь этот пёстрый, чужой, перепуганный сброд в один народ, да за одну зиму, покуда не пришёл Грым, вот это и было самое трудное из всего, за что я тут бралась.

И про ту зиму, про то, как ковала я из дикой толпы один народ, через драки, и кровь, и беду, у меня особый сказ. С него и начну.

От автора. Спасибо, что вы здесь. Звёздочка и словечко внизу греют не хуже Нюриной печки и помогают книге. Ваша Ж.

Глава 40

Чужие за стеной

Я думала, самое трудное у меня позади. Огонь добыла, дом поставила, племя из дикарей в люди вывела, баб поучила, стену сложила. Дура. Самое трудное было впереди, и звалось оно просто: чужие люди.

Как разнеслась по земле слава, что есть, мол, под горами место, где меченых не жгут, где сыто, тепло и не режут, повалил к нам народ. Со всех концов, от Грымовой орды бежали, от голода, от Костенева ножа. И добро бы шли такие, как Рароговы, что уже год при мне обтёсывались. Эти-то валили сырые, дикие, прямо из каменного века, какими их мать-земля родила. И с ними пришла ко мне беда, какой я не ждала.

Рароговых я подняла не вдруг, за год с лишком, по зёрнышку. А этих надо было враз, в зиму, голодную пору, когда и без того тесно, и припас не резиновый. Набились они к нам, в стойбище да в тёплую гору, плечо к плечу, и пошло.

Перво-наперво, не приняли они меченых. И ладно бы просто не приняли. Они их боялись и ненавидели, всем своим диким нутром. У них же по дедам как: меченый порча, меченый беду несёт, меченого Голодной отдай, не то всех приберёт. С тем родились, с тем выросли. А тут приходят, и что видят: меченые ходят вольно, в чести, сам вождь меченый, и баба-ведунья меченая, и сила вся на меченых держится. Для них это было не диво дивное, а ужас. Будто пришли они в дом, а там нечисть в красном углу сидит и кашу хлебает.

И шарахались. Плевали через плечо, как завидят метку. Шептали обереги. Своих детей к моим меченым не пускали, отдёргивали, будто от огня. Иная баба дитя меченое, сиротку, что Студёна пригрела, обходила за версту, крестила пальцами на свой манер, и в глазах ужас. Жили мы, выходит, бок о бок, а посерёдке стена повыше каменной: они на одной стороне, со своим вековым страхом, меченые мои на другой, и того гляди полыхнёт.

А пуще баб лютовали мужики. И не оттого, что меченых боялись, хотя и это. А оттого, что им, гордым, под бабой ходить было невмоготу. У них же сила в чести, кулак закон, кто крепче, тот и прав. А тут пришли, и кто над ними? Баба. Какая-то ведунья, что велит мыться, ямы рыть, кланяться непонятному порядку, а сама не вождь, не воин, а так, баба бабой. У них в голове это не укладывалось вовсе. Бурчали, кривились, исподлобья зыркали. Слушаться слушались, покуда сыты да в тепле, а в нутре копили.

И был средь них один, на