Баба Нюра против каменного века - Женечка Тимошкина

земли, навалились даром, и затрещал камень, и пошёл трещинами. А после подошёл Ванька. Тот, кого на этом самом камне когда-то оставили умирать. Подошёл, положил ладони, и ударил своим даром, льдом да водой, и довершил. И разлетелся проклятый камень, осыпался прахом, и не стало капища Голодной. А на том месте, где он стоял, где лилась кровь, я велела насыпать доброй земли и посадить дерево. Чтоб где была смерть, встала жизнь. Чтоб росло.

И вот тут, как осыпался камень прахом, случилось то, чего я не ждала и не забуду никогда.

Замерло всё. Стих ветер, смолкли птицы, и народ мой застыл, кто где стоял, будто заснул стоя. А на месте разбитого камня поднялся свет. Не солнечный, а мягкий, серебряный, лунный, хоть и стоял белый день. И из того света выступила Она.

Я узнала её сразу, хоть и видела впервые. Тот самый голос, что позвал меня тогда, при смерти, на той далёкой земле: вставай, дочка. Она. Богиня. Высокая, без лет, и старая, и юная разом, в волосах её цвели травы, и глаза были зелёные, как мои, и веяло от неё теплом, ростом, жизнью, материнством таким огромным, что моё, бабкино, рядом с ним было что лучина рядом с солнцем. Богиня жизни. Та, что светит ночью и растит живое.

А далеко за её спиной, во тьме, что отступала, корчилось, отползало иное. Огромное, тощее, голодное, с разверстой пастью, что так и не насытилась. Голодная. Мора. Битая, отброшенная, отползала она в свою тьму, шипя от вечного голода, ибо не дали мы ей её жертвы, и нечем ей стало кормиться на этой земле, где встала жизнь. Уходила смерть. Оставалась жизнь.

И заговорила со мной богиня, и голос её был как всё доброе разом.

— Хорошо, дочка. Я не ошиблась в тебе. Я искала по мирам ту, что умеет растить, а не брать, любить, а не владеть, и нашла тебя, бездетную, что отдала весь свой век чужим детям. И послала сюда, на землю, где смерть взяла верх, где детей клали на камень. И ты сделала то, ради чего я звала. Ты не дала смерти её жатвы. Ты подняла гонимых. Ты побила Голодную не смертью, а жизнью. Ты стала матерью целому народу.

Я слушала и плакала, не таясь, перед всеми, перед самой богиней.

— А теперь прими и своё, — сказала она, и в голосе её была улыбка. — Весь свой век ты дарила, а себе не брала. Растила чужое, а своего не имела. Довольно. Я, богиня жизни, дарю тебе жизнь. Твою. Будут у тебя свои дети, кровные, родные, каких ты никогда не чаяла. Трое. Понесёшь, и родишь, и выкормишь, и узнаешь наконец то, чего была лишена весь век. Не чужих. Своих. Это тебе моя награда, дочка. И моё спасибо.

И не стало света. И отмер народ, и зашевелился, не поняв, что было, а помнила и видела одна я. Да ещё, гляжу, стоит поодаль слепой Зор, Рарогов вещун, и единственный зрячий глаз его полон слёз, и шепчет старик: видел, видел. И мне, проходя, сказал тихо:

— Сошлось, ведунья. Говорил я ему: сгоришь или угаснешь. А он ни то ни другое. Огонь-то дом нашёл. Кто ж знал, что бывает и так. Стал огонь очагом.

Стояла я на пепле разбитого капища, где сажали мы дерево, и держал меня за плечи Рарог, живой, мой, и Ванька жался под бок, и Дымок тёрся о ноги, и весь мой спасённый народ был кругом, и не было во мне ни сил, ни слов, одно через край бьющее, тихое, светлое. Пришла я в этот мир умирающей старухой, одна, в халате, в холодный лес, и думала — помирать привезли. А вышло — жить. Растить. Любить. Спасать. И под самый конец, награда за весь мой бездетный век: свои дети. Трое. Мои.

Кто б сказал бабке Нюре из калужского детдома, что так оно всё обернётся. Не поверила б. А вот поди ж ты.

От автора. Спасибо, что дочитали. Звёздочка, награда или просто комментарий, любая мелочь толкает книгу вверх, к новым читателям. Ваша Женечка.

Эпилог

Вот, почитай, и весь мой сказ. Долгий вышел, да ведь и жизнь долгая, не на один вечер.

А рассказываю я тебе всё это, знаешь откуда? Из того же дома, над тем же ручьём, где когда-то была голая холодная пещера, а в ней я одна, в халате да в тапках. Только пещеры той давно не узнать. Да и не пещера это теперь.

Минуло с той поры лет двадцать, а то и поболе, я уж и счёт потеряла, некогда было считать, жила. И встал на месте моего дикого стойбища город. Настоящий город, какого в этом веке и быть-то не должно, а вот стоит. Каменные дома под тёплыми кровлями, печи в каждом, дым столбами в небо. Улицы, дворы, огороды, поля за стеной, стада, и кроли, и козы, и куры, что я когда-то по одной ловила, а теперь их без счёта. Мастерские, где прядут, ткут, лепят. Народу тьма, со всех концов земли: кто сам пришёл, кто тут уже и родился. И зовут это место по всей земле просто: город Матери. Это меня, стало быть, так. Мать.

Ходят по улицам меченые, вольно, в чести, и метки их горят открыто, не пряча, и дар их учат держать с малолетства, как грамоту. А при сильных, при развитых, ходят чёрные звери, Дети ночи, фамильяры, лоснятся на солнце, жмурятся, дремлют на тёплых камнях. Развелось их у нас немало. Дымок-то мой, первый, не одну весну отгулял, и пошли от него котята, чёрные, глазастые, а от тех котят свои, и стала наша порода ночная при городе насовсем. Сам Дымок состарился, обленился вконец, лежит на самом тёплом месте, ворчит мне в голове, что мясо нынче не то, и гоняет молодых со своего камня. Патриарх.

А Ванька мой вырос. Тот стылый дикарёныш, что рычал зверем да жался ко мне в страхе, стал мужчина: рослый, светлый, сильный, первый воин и первый маг после Рарога, и народ его любит и слушает. Женился. Взял добрую девку из меченых, тихую, с даром света, и живут ладно. Это от них ты у меня, родная. Ты, Ванюшина дочка, и есть моя внучка, что слушает сейчас сквозь дрёму бабкин долгий сказ.

А зовёт он меня… вот тут, признаюсь, сердце моё и