Баба Нюра против каменного века - Женечка Тимошкина

слышать кота, и пошли у нас с Дымком перепалки на два голоса в моей же голове, и не было им конца: я ему про совесть, он мне про рыбу, я его дармоедом, он меня дурой. Ванька лопотал своё, коза бодалась, кролики плодились. А я, отмеченная богиней жизни, сидела посреди этого тёплого живого гомона, в самую лютую стужу, с полным домом тех, кого спасла и пригрела, и думала: вот оно, моё. Вот за этим, видать, меня сюда и звали. Нести жизнь. Я её весь век несла, бездетная, и сюда принесла. Знала богиня, кого выбирать.

А Манькин бок круглился день ото дня. Близился срок. И чуяла я, что главное у нас этой зимой ещё впереди.

Глава 21

Новая жизнь

Перевалила зима за середину, и потянулись самые глухие, самые тяжёлые её дни. Те, что и в прежней, тёплой жизни были не сахар, а тут, в каменном веке, в пещере под завьюженной горой, и подавно. Мороз стоял лютый, метель мела по нескольку дней кряду, не выпуская носа за дверь. Запасы наши, слава богу, держались, погреб кормил, ледник берёг, дрова грели, но всё одно сидение взаперти выматывало. Короткие дни, длинные чёрные ночи, вой ветра, теснота. Я порой и сама подвывала тихонько в лад метели, до того доходило. Война, и та так не выматывала, как эта первая бесконечная зима.

А чтоб не одуреть вконец от безделья да от тоски, я завалила себя работой, благо зимой в избе её всегда полно, лишь бы руки приложить. Перво-наперво пряжа. Крапивного волокна я по осени надёргала и насушила вороха, и теперь, в долгие вечера у печи, сидела и пряла. Сладила себе веретено, простое, из палочки да глиняного кружка-грузила, и сучила нить, кривую поначалу, потом ровней. А из нити стала ткать. Сбила из жердей рамку, натянула основу и пошла переплетать, нитка за ниткой, грубую холстину, первую мою в этом мире тряпицу не из шкуры, а тканую. Корявая вышла, в узлах, а своя. Из такой и рубаху можно справить, и что хочешь.

Плела я и коврики, из лозы да из камыша, на пол, чтоб не по голому камню ходить, а один постелила к самому входу, ноги вытирать, потому что грязь в дом я и в каменном веке пускать не намерена была. Шила из выделанных шкур тёплую одёжу, и себе, и Ваньке, на смену да на вырост.

А пуще всего сверлила меня одна дума, и смешная, и до зарезу важная. Стены. Голые, закопчённые, тёмные стены пещеры. Какая ж это изба без белёных стен. Непорядок. И надумала я белить. Набрала я ещё по осени известняка, белого камня, пожгла его в печи на самом жару, дала рассыпаться, залила водой, и зашипела, забулькала известь. И вот этой известью, дура старая, я и выбелила нашу пещеру изнутри, как белила когда-то избы у нас в деревне, как белили после войны всё подряд, к каждому празднику. Ванька таскал за мной плошку и помогал, мазал, где доставал, и перемазались мы оба в белом по уши. А как просохло, поглядела я кругом: батюшки. Светло. Бело. Чисто. Не звериная нора, а горница. Дымок, обойдя выбеленные стены, поглядел на меня так, будто впервые усомнился, в своём ли я уме. «Совсем, мяу, рехнулась баба, — заметил он. — Пещеру белит». А мне было всё равно. Сидела я в своей белой пещере, при огне, и была счастлива, как, может, и в той жизни не бывала.

А посреди той стужи Манька надумала котиться.

Я давно ждала, готовилась. Бок у неё опустился, вымя налилось, стала она беспокойная, копала подстилку, оглядывалась на свои бока, мекала жалобно. Я и поняла: пора. И ту ночь, самую, как назло, морозную, когда выла за дверью метель, мы и просидели при ней, при роженице.

Окот у неё был первый, а первый окот, что у козы, что у бабы, дело нелёгкое. Маялась моя Манька долго. Тужилась, кричала дурным голосом на весь свод, и Ванька перепугался, прижался ко мне, а кот забился в дальний угол, не любил он такого. А дело не шло. И как глянула я, так и обмерла: козлёнок шёл неправильно, не так, как надо, застрял, и ни туда ни сюда, и Манька уж стала выбиваться из сил.

Тут, не приведи господь, потеряешь обоих, и мать, и приплод. А я хоть и не повитуха, а в детдоме всякого навидалась, и в деревне в детстве, как телятся-котятся, видела, да и не пустая теперь баба, с даром. Засучила я рукава, вправила руку, нащупала, повернула козлёнка, как надо, ласково, без рывка, приговаривая Маньке, как приговаривала бы роженице: тужься, милая, давай, родимая, ещё чуток. И то ли руки мои дело знали, то ли дар мой, жизнь, в них проснулся и пособил, я уж и не разберу. Только повернулся козлёнок, пошёл, и выскользнул мне в руки, мокрый, горячий, живой.

Живой! Я обтёрла его, прочистила нос, дунула, шлёпнула легонько, и он мекнул, тоненько, обиженно, в первый раз. Манька, обессиленная, повернула голову, поглядела и замекала ему в ответ, и принялась вылизывать. А следом, гляжу, и второй пошёл, этот уже легко, сам. Двойня. Два козлёнка, мокрые, тонконогие, нелепые, тыкались в материн бок, искали вымя. Новая жизнь. В самую глухую, в самую мёртвую зимнюю ночь, под вой метели, у нас в пещере народилась новая жизнь, сразу две.

Сидела я на соломе, в крови да в слизи по локоть, измотанная вконец, и ревела от счастья, как дура. Бездетная баба Нюра приняла роды, своими руками вытащила на свет двух живых тварей. Богиня жизни, говоришь? Ну вот тебе и жизнь. Прими работу.

А наутро было молоко. Настоящее, тёплое, козье молоко, ради которого я эту злыдню по осени и ловила. Подоила я Маньку, нацедила полную плошку парного и подала Ваньке. Он хлебнул, зажмурился, и расплылся весь, до ушей. Молочные усы. Дитя, что всю свою короткую дикую жизнь не знало молока, пило парное и жмурилось от счастья, а я глядела и думала: вот ради этого всё и было. Ради этой плошки. Ради этих усов.

Только одно скажу: коли думала я, что Манька была злыдня прежде, то теперь, при детях, она показала, что такое настоящая злыдня. Стала она мать, а козья мать лютее медведицы. К козлятам своим не подпускала никого, кроме меня, да и меня едва терпела. Ванька сунулся погладить, схлопотал