Баба Нюра против каменного века - Женечка Тимошкина

глиной, чтоб не осыпались, сладили крышку из жердей. Погреб вышел добрый, прохладный. Да только прохладный это ещё не студёный, а чтоб рыба да мясо лежали долго, всю зиму, надо бы похолоднее, ледник бы. А где осенью льду взять, когда морозов ещё нет.

И вот тут случилось то, чего я век не забуду.

Возились мы в погребе вдвоём с Ванькой. Я выкладывала дно, а он, умаявшись, присел в сторонке у стенки, приложил к мокрой глине ладошки, отдыхает. И вдруг гляжу, а от его ладоней по сырой глине поползло белое. Иней. Тонкий, узорчатый, тот самый, что я видала на жертвенном камне, когда впервой его, стылого, нашла. Пополз иней, схватился ледком, и потянуло из угла настоящим морозцем, зимним, чистым.

Ванька как увидал, что наделал, так и обмер. Отдёрнул руки, вжался в стенку, сжался в комок, и в глазах его плеснул такой древний ужас, что у меня сердце оборвалось. Он ждал. Ждал, что сейчас будет, как было ТАМ, у тех, кто его на камень снёс: что закричат, ударят, проклянут, поволокут. Меченый. Холодом дышит. Беду несёт. Вот за это самое его, видать, и отдали Голодной. За этот вот иней с ладошек.

А я. А что я. Я опустилась перед ним на колени, на ледяную глину, взяла его трясущиеся стылые ручонки в свои и прижала к груди.

— Ах ты ж умница моя, — говорю, а у самой ком в горле. — Ах ты ж золото моё. Да ты погляди, что ты можешь. Это ж надо, какой дар.

Он глядел на меня, не веря. Не понимал. Привык, что за это бьют, а его хвалят.

— Холодно умеешь, — толкую ему, глажу. — Да это ж не беда, дурачок, это богатство. Нам же ровно холод и нужен, для погреба-то. Ты, выходит, нам ледник наморозишь, какого ни у кого нет. Кормилец ты мой. А они, дураки, тебя за это…

И тут я осеклась, потому что разом поняла, за что его, кроху, на смерть положили, и такая взяла меня злость на тех нелюдей, и такая жалость к нему, что я его сгребла и затискала, и сама ревела в его светлую макушку, дура старая.

И что-то в нём отпустило. Он понял. Не разумом, мал ещё, а нутром понял: тут, у этой бабки, его холод не беда, а радость, тут за это не гонят, а тискают и хвалят. И робко, недоверчиво, снова приложил ладошки к глине, глянул на меня, можно ли. Можно, кивнула я. И пустил иней. И заулыбался, глядя, как ползёт по стенке белый узор, как стынет, искрится. Гордый. Свой холод, что был ему проклятьем, тут, со мной, обернулся даром и забавой.

Намёрз он в тот день немного, выдохся быстро, сила в нём ещё сонная, непривычная, рукам тяжело. Привалился ко мне, сомлел. Но и того, что наморозил, хватило: тянуло из угла стужей, схватился по стенкам ледок, и стал наш погреб не просто погреб, а ледник, студёный, как в крещенские морозы. Уж я-то знала: что туда ни положь, долго пролежит, не испортится.

Сидела я в том леднике, держала уснувшего мальчишку, и думала думу, тяжёлую и светлую разом. Вот оно что. Меченый. Одарённый, как бы сказать поучёнее. Не простой мой Ванька, а с даром, с силой, оттого и иней был на камне, оттого и стыл всегда, как ледышка, оттого его родное племя и убоялось, и снесло богине. Дураки. Слепые дураки. Выбросили золото, а я подобрала. Что ж, их беда, моё счастье. И уж я этот дар в нём гасить не стану, а буду растить, и беречь, и любить, какой ни на есть. Мой он. Весь мой, с холодом своим и со всем.

Перемазались мы в том погребе оба в глине по уши. Полезли мыться, благо мыло у нас было своё. А мыло я ещё по лету наладила, не сразу, правда. Намаялась поначалу: чистоту я люблю, всю жизнь в чистоте прожила и своих держала, а тут грязь, копоть, рыбья чешуя, дикарством зарастаешь. Не стерпела. Вспомнила, как на Земле, бывало, по тем же роликам, варила мыло из золы да сала, на всю квартиру тогда нашумела щёлоком, кот мой покойный из дому просился. Тут и пригодилось. Золы у меня от печи прорва. Залила я золу водой, настояла, слила щёлок, едкий, скользкий, он и сам грязь да жир ест за милую душу. А сварила тот щёлок с топлёным жиром, дала загустеть, и вышло мыло, бурое, неказистое, духом не ах, а моет на совесть. Им мы и мылись, и я Ваньку оттирала от дневной глины, и сама отскребалась, и держала свой дом и своих в чистоте, не по-дикарски. Чистый человек и хворает меньше, это я ещё с детдома знала накрепко.

А как поспел ледник, пошла большая закладка. Снесли мы в студёный погреб всю осеннюю благодать. Горшки с солёной рыбой да мясом. Связки сушёного и копчёного. Мочёную бруснику да клюкву в воде, что и без соли простоит до весны своей кислой силой. Кислые мочёные яблочки-дички, переложенные листом. Грибы, солёные в горшках и сухие в связках. Орехи в коробах, коренья, сушёную ягоду, пучки трав. Погреб полнился, рядами вставали горшки, гроздьями висел припас, и от того изобилия брала меня тихая, сытая радость, какой я давно не знавала. После голодной-то весны, после той первой страшной ночи в листве, когда нечего было сунуть в рот ни себе, ни дитю. А теперь вон оно. Полный погреб. Наквасили, насолили, насушили от души.

Управились мы к самым холодам. Стояла поздняя осень, по утрам лужи затягивало ледком уже и без Ванькиного дара, лес облетел, небо набрякло снегом. Зима шла. Настоящая, первая наша зима. А мы её теперь ждали без страха. Полный погреб, ледник, дрова в рост, дверь на запоре, мех на плечах, печь дышит жаром. Дом полная чаша, семья в сборе, и даже холод родного дитяти обернулся нам на пользу. Пускай идёт зима. Мы готовы её встретить, все, и я, и Ванька, и наш засранец кот, и брюхатая Манька, что вот-вот должна была принести нам приплод в самую стужу.

Пускай идёт.

Глава 19

Огонь не умеет ждать

Зима легла на землю, и все племена под снегом замерли, забились в шкуры, считали дни до весны и своих покойников. Все, кроме одного.

В широкой долине под чёрными горами горел огонь, что