Запретная алхимия - Стейси Макьюэн

Мы сели. Она посмотрела на меня в упор, а я уставилась на свои пальцы.

– Как твои уроки? – начала она, а затем выпрямилась еще больше, хотя это казалось уже невозможным. – Ты хорошо продвигаешься с профессором Дамли?

– Да.

Чародейство земли, как я узнала, – это вопрос веса и масштаба. Чем больше нужно было сдвинуть, тем труднее становилось. Профессор Дамли говорил, что магия – это мышца, которая станет сильнее с практикой. И я делала успехи – думаю, даже бо́льшие, чем он мог себе представить. Но в целом я боялась, что я всего лишь диковинка. Если бы не тот факт, что я была единственным живым человеком, способным повелевать землей, я, вероятно, не имела бы никакого значения. Но я была чародейкой земли, и этот титул приносил мне больше похвал, чем я того заслуживала.

– Ты завела новых друзей? – спросила тетя Фрэнсис, и ее глаза сузились.

– Несколько, – солгала я.

– А… мистер Шоп?

– Он один из них.

Она слегка покачала головой и глубоко вздохнула.

– Я часто вижу его отца, знаешь. В газетах. Большинство считает, что он будет следующим в очереди, если лорд Таннер когда-нибудь оставит свой пост.

Я кивнула. Сглотнула. У меня возникло внезапное и смешное опасение, что она может запретить мне общаться с Теодором.

– Он ничего не знает, – сказала я ей. – Клянусь.

Тетя Фрэнсис побледнела. Обычно мы соблюдали негласное правило не упоминать об обмане даже друг с другом, словно сам лорд Таннер подслушивал под окнами.

– В любом случае, похоже, Палате Лордов чародейка земли нужнее, чем восстановление справедливости, – заметила она.

– Тогда неважно, кто мои друзья.

Щеки тети Фрэнсис вспыхнули. Она резко встала. На одно безумное мгновение я представила, как она бросается через стол и хватает меня за воротник, и вся сжалась. Но она этого не сделала.

– Послушай меня, Нина. – Ее голос был все еще низким, хоть и дрожал. – Теодор кажется хорошим мальчиком. Я знаю, что он был… добр к тебе. Но факт остается фактом: его отец – человек очень влиятельный, а такие люди не любят обманщиков. Особенно когда их находят в компании своих детей.

«Обманщица, – подумала я. – Неужели это я?» Слово больно кольнуло.

– Если я обманщица, то не все ли мы здесь такие? Я лишь воспользовалась тем же, чем и вы все.

Тишина. На этот раз тетя Фрэнсис отвела глаза. Мы зашли на опасную территорию. Но я рискнула.

– Нас учат, что все имеют право на идиум, но лишь немногие способны извлечь из него магию. Теперь я знаю, что это неправда. Но значит ли это, что все остальное – тоже ложь?

Грудь тети Фрэнсис начала тяжело вздыматься, ее глаза метались к окнам и дверям.

– Пожалуйста, – взмолилась я. – Я только хочу понять, и я больше никогда об этом не спрошу. – Я подвинулась так близко к краю стула, что он зашатался.

Тетя Френсис сжала кулаки, закрыла глаза и, наконец, села. Она казалась старше.

– Я не знаю ответов, Нина. И, по правде говоря, знать не хочу. Я знаю лишь то, что нам сказали, когда я заняла эту должность. – Она вздохнула. – Остальное я додумала сама. Думаю, когда-то, скорее всего, очень давно, все граждане имели возможность принимать идиум… и это закончилось очень плохо.

Я нахмурилась:

– Как?

Тетя Фрэнсис покачала головой.

– Ты очень молода. Возможно, слишком молода, чтобы представить, что происходит, когда оружие разрушения попадает не в те руки. Но я верю, что однажды это привело нашу нацию к войне.

Я нахмурилась.

– Битва за Белавер – единственная война в нашей истории, – возразила я. – И она велась против захватчиков. Других народов.

Тетя Фрэнсис пожала плечами:

– Мы знаем об истории лишь то, что записано. А летописи легко потерять или переписать. Я не могу знать наверняка. Но факт остается фактом: в какой-то момент наши лидеры решили, что будет лучше, если власть окажется в руках лишь тех, кому можно доверять.

Я задалась вопросом: как они решали, кому можно доверять? По каким критериям нас судили? Какой лорд когда-либо отправлялся на восток, в Скарри например, чтобы найти там образцы добродетели? А потом я подумала о том, что́ бы он там нашел, – орду озлобленных, брызжущих ядом шахтеров. Что бы такой человек сделал с властью, скажем, повелевать огнем?

Тетя Фрэнсис продолжила:

– Большинство детей искусников тоже становятся искусниками, как мы все знаем. Ложь в том, чтобы заставить население поверить, что дело в родословной. Например, у родителей с каштановыми волосами, скорее всего, родится такой же ребенок, но может родиться и блондин. Генеалогию трудно предсказать. Это обеспечивает удобную лазейку, понимаешь? Когда высокородные родители совершают преступление или как-то иначе позорят себя, их ребенок, как правило, становится ремесленником, несмотря на поколения искусников в роду. И наоборот, дети тех ремесленников, чьи семьи хорошо служат Палате Лордов, становятся искусниками, иногда даже первыми в своей семье. Если в один год рождается мало искусников, то в следующем мы увидим всплеск детей с Грани, чудесным образом получивших дар.

– Ты считаешь это правильным? – спросила я ее, чувствуя жжение в горле. – Что лишь немногие счастливчики, немногие «доверенные» должны жить такой жизнью?

Интересно, ступала ли она когда-нибудь на Грань? Представляла ли она себе хоть отдаленно, какие улицы и дома она найдет в Скарри?

Тетя Фрэнсис колебалась. Ответ, казалось, давил ей на грудь.

– Нет, – наконец сказала она тихо. – Я уверена, что это несправедливо. Но… – Она посмотрела на меня серьезно. – Палата Лордов обязана защищать нашу нацию от внешних врагов и от самой себя. И я невольно задумалась: а не важнее ли это того, что правильно и справедливо?

Я почувствовала, что мы стоим на противоположных краях пропасти; я балансировала на краю, желая ее пересечь, но не могла.

Я подняла газету, все еще туго свернутую, и развернула ее на столе.

– Тео дал мне это, – сказала я, указывая на статью на первой полосе.

Тетя Фрэнсис с отвращением уставилась на нее.

– Да, я читала.

– На моей Церемонии Отбора был мальчик. С севера.

Ее голова с любопытством наклонилась.

– Он… ну… он был со мной в тот день. Когда мы нашли флаконы. Только он…

– Он уехал домой, – догадалась тетя Фрэнсис. – На север, ты сказала?

Я уныло кивнула. Я думала о лице Патрика Колсона, о его нежных руках и измученных глазах. Редко выдавался день, когда я не думала о нем. Я начала одержимо рисовать его лицо, боясь его забыть. Я помнила, как он сунул эти флаконы мне в карман, поцеловал меня в щеку и шепнул на ухо, что у меня своя голова на плечах.