Запретная алхимия - Стейси Макьюэн

Час спустя Теодор закрыл за нами эти искусно вырезанные двери, а нам в спину все еще неслись восторженные прощания Дамли.

– Ну, – произнес Теодор. Он вытащил из кармана два носовых платка. – Наш директор – тот еще чудак.

Может, это жара, расплывшаяся под кожей, или абсурдность всей этой встречи сделала свое дело, но из меня вырвался смешок, а за ним еще один.

– Вот, – сказал Теодор, протягивая мне платок.

Я с радостью взяла его и вытерла пот с шеи. Теодор сделал то же самое. Я снова хихикнула, то ли от облегчения, что меня не выгнали из Школы, то ли от какой-то лихорадочной эйфории.

– Думаешь, в классе заметят, что мы все мокрые?

Теодор ответил не сразу. Когда я снова посмотрела на него, его взгляд был прикован ко мне. Он с интересом прищурился.

– Откуда, говоришь, ты родом?

И тут я поняла, что расслабилась. Меня выдал акцент.

– Соммерленд, – сказала я, стараясь четче выговаривать согласные. Письмо у меня на бедре вновь обожгло кожу.

– Хм, – протянул он. – Это ведь недалеко от Грани?

– Достаточно близко. – Я надеялась, что мой голос снова звучит ровно и гладко.

– У тебя почти северный говор, – заявил он, легко улыбаясь.

«Восточный», – хотелось мне поправить.

– Я всегда хотел побывать на Грани, – продолжил он, и узлы в моем животе немного ослабли. – У тебя там много друзей?

– Нет.

Он нахмурился и жестом пригласил меня спуститься по лестнице первой.

– А здесь ты нашла новых? Мне показалось, сегодня за завтраком ты сидела одна.

Он бы заметил, как я покраснела, если бы мои щеки уже не пылали от жары.

– Немного.

У меня возникло странное желание рассказать ему про насмешки в коридорах и червей в моей кровати, но я распознала жалость в том, как он отвел глаза, и вдруг поняла, что он и так все знает.

– Садись со мной, – предложил он. – Когда захочешь.

Моя ответная улыбка вышла кривой.

– Не боишься найти червей в своей тарелке?

Он побагровел, и это было красноречивее любых слов.

– Спасибо, Теодор, – пробормотала я, – но я в порядке.

Коридоры заполнялись учениками, все как один в своей темно-синей форме искусников. Теодор не обращал на них никакого внимания.

– Я настаиваю. Только перестань называть меня Теодором. Просто Тео.

– Тео, я правда…

– Пойдем, – сказал он и просто взял меня за руку.

И, словно по волшебству, частичка его света перешла ко мне. С этого момента так и повелось: Тео вел меня сквозь толпу учеников, а я купалась в лучах его славы.

Впереди меня ждали жаркие гостиные, безумные директора и обещание страстей, достаточно сильных, чтобы поглотить. Достаточно сильных, чтобы убить.

Глава 10

«Траншейная трибуна»

СЛУХИ О ЗАБАСТОВКАХ НА ГРАНИ

Из северных шахтерских городков поступают сообщения о возможной забастовке после третьего за три дня обрушения шахты на континенте, а также взрыва газа в Кентон-Хилле, унесшего сотни жизней. Информацию предоставил анонимный писарь, который якобы направил донесение в Палату Лордов, сообщив о ряде несанкционированных собраний и даже о подозрениях в создании профсоюза для защиты прав ремесленников. Эти сведения совпадают с другими слухами неизвестного происхождения, распространяющимися в северных и восточных провинциях, которые ставят под сомнение легитимность Церемоний Отбора Белавера. Шепотки намекают на возможную связь между этими обвинениями и созданием так называемого Союза Шахтеров.

Однако достопочтенный лорд Таннер заверил нашего репортера, что весь этот шум, по его словам, – «полная чушь». «Церемония Отбора – это священный религиозный ритуал, соблюдаемый на протяжении сотен лет. Сама мысль о том, что Отбор идиума мог быть каким-то образом искажен, абсурдна и, откровенно говоря, является бредом отчаявшихся. Только Идия может наделить человека магическими способностями, и идиум неспособен проявить то, чего нет».

Достопочтенный лорд также выразил свои глубочайшие соболезнования всем скорбящим после недавних трагедий. «Вечная память душам, что покинули нас. И да здравствует Белавер».

* * *

Слова «Кентон-Хилл», казалось, прямо-таки выпрыгнули со страницы. Они гулким эхом отдавались у меня в голове на протяжении всех уроков, где успехи мои были, прямо скажем, средними, за исключением частных занятий с директором Дамли.

Шел мой второй год в Школе Искусников. Теперь я говорила без своего скаррийского акцента, почти не задумываясь.

От отца я так и не получила ни одной весточки. Должно быть, он понял, что я стала искусницей, когда я не вернулась домой в тот день. Интересно, пытался ли он послать мне весточку через писаря? Должно быть, пытался, но тот, конечно, не смог найти никакую Нину Хэрроу.

Это Тео передал мне заметку за завтраком.

Я шла к дому тети Фрэнсис до комендантского часа, сжимая газету в руке. Она жила недалеко от Школы, сразу за Национальным Домом, где работала в казначействе, чеканя монеты из никеля вместе со множеством других кузнецов. В это время ночи улицы были тише, их наполняла музыка, что доносилась из окон и разносилась легким ветерком. Насекомые стрекотали в такт, вода журчала в своих желобах – Белавер-Сити всегда жил в полной гармонии. Всякий раз, когда я выбиралась на выходные, я вспоминала, почему так отчаянно стремилась сюда. За школьными стенами это было не так очевидно.

Тетя Фрэнсис сама открыла мне дверь. Ее положение кузнеца было недостаточно высоким, чтобы позволить себе слуг, но ее дом был прекрасен. Он был скромно обставлен изысканной мебелью, которую она называла семейными реликвиями. Будучи последней из рода Лайзел, тетя Фрэнсис превратила свое жилище в музей артефактов, на которых мне было не по себе сидеть или есть.

Она не была из тех женщин, что обнимают или даже слишком широко улыбаются. Казалось, она никогда не была особенно рада меня видеть, и все же доказательства обратного имелись. Когда я приходила, на столе всегда ждала тарелка с пирогом и дымился чайник. Она внимательно осматривала меня с головы до ног, прежде чем вспомнить, что нужно пригласить гостью войти, словно искала следы обид. Она всегда, всегда задавала тысячу вопросов о моих уроках, о моих отношениях с другими учениками, о любой корреспонденции, которую я могла получить от лорда Таннера.

Я никогда не рассказывала ей о письме.

Я прошла по ее аккуратным ковровым дорожкам на кухню.

– Ты больше не набрасываешься на пирог, – заметила она. – Слава небесам.

Я выдавила из себя слабую улыбку. Я не сказала ей, что это потому, что я больше не боюсь остаться голодной или что где-то между двенадцатью и тринадцатью годами я распрощалась