Не бывшая. Живая - Виолетта Весна

почту, увидела вложенные файлы и впервые за много месяцев ощутила не тревогу от чужих букв, а профессиональный интерес. Материалы были сырые, перетянутые лишними словами, но вполне рабочие. Она уже с первого абзаца видела, где можно подчистить, где усилить, что выкинуть, что переставить.

Это чувство было почти забытым. Тихое, точное удовольствие от того, что текст поддаётся руке.

Анна открыла документ и начала править.

Через двадцать минут ей позвонил Игорь.

Она не хотела отвечать. Потом всё же нажала кнопку.

— Да.

— Я перевёл деньги, — сказал он. — Проверь.

— Хорошо.

— И ещё. Я сегодня не смогу приехать к Лизе, у меня встреча.

Анна перевела взгляд на экран, где мигал курсор в середине предложения.

— Понятно.

— Скажи ей сама, ладно?

Она усмехнулась без радости.

— Конечно. А что ещё мне теперь делать, если не договаривать за тебя.

— Ань, не надо.

— Не надо что?

— Вот этого тона.

Она закрыла файл и откинулась на спинку стула.

— Игорь, а какой тон теперь считается допустимым? Удобный? Нейтральный? Тот, в котором я благодарю тебя за перевод и за то, что ты не успеваешь к собственной дочери?

На том конце стало тихо.

— Я действительно занят.

— Я вижу.

— Ты всё переводишь в упрёк.

— Нет. Я просто перестала называть вещи иначе.

Он тяжело выдохнул.

— Я не хочу с тобой ругаться.

— А я не ругаюсь. Я работаю. И ты меня отвлёк.

Это вырвалось само. Просто, почти буднично. Но в этой фразе вдруг оказалось так много нового, что Анна сама замолчала, прислушиваясь к себе.

Работаю.

Не жду. Не терплю. Не разбираю осколки его решения. Работаю.

Игорь, кажется, тоже это услышал.

— Ладно, — сказал он после паузы. — Потом поговорим.

Когда звонок закончился, Анна ещё несколько секунд смотрела в пустой экран телефона. Раньше после разговоров с ним у неё всегда оставалось чувство вины: за тон, за вопросы, за слёзы, за то, что ей вообще чего-то хотелось. Теперь вместо вины была только усталость. И это, пожалуй, тоже было шагом.

В половине четвёртого вернулась Лиза. Заглянула в комнату и увидела мать за ноутбуком.

— Ты правда работаешь?

Анна подняла глаза.

— Правда.

— И как?

— Пока страшно.

Лиза вошла ближе, посмотрела на экран, где красным и синим отмечались правки.

— Это ты всё так исправляешь?

— Да.

— Красиво.

Слово прозвучало неожиданно. Анна улыбнулась.

— Спасибо.

Лиза пожала плечом, будто сама смутилась своей мягкости.

— Папа сегодня не придёт, да?

— Не придёт.

Дочь нахмурилась, но только сказала:

— Ясно. Ладно.

И ушла на кухню.

Анна вернулась к тексту. Чем дольше она работала, тем спокойнее становилось внутри. Не легче — именно спокойнее. Будто ей наконец дали занятие, в котором была логика: плохую фразу можно поправить, рыхлый абзац — собрать, чужую путаницу — расчистить. Жаль, что человеческую жизнь нельзя редактировать так же ясно.

К вечеру стол был завален листами, чашками, блокнотом с пометками. Она давно так не сидела над делом — с затёкшей спиной, сухими глазами, сосредоточенной тишиной в голове. На кухне гремела посуда: Лиза пыталась сварить макароны и сердито читала рецепт с телефона, хотя знала его наизусть. В квартире было по-прежнему неуютно, неустроенно, хрупко. Но среди всего этого вдруг появилось ещё одно чувство — опора.

Небольшая. Рабочая. Своя.

Когда первый материал был готов, Анна сохранила файл и остановилась. Название документа светилось в верхнем углу экрана. Она медленно навела курсор на строку с именем редактора и вписала:

Анна Воронцова

Без уменьшительных форм. Без семейной принадлежности. Без чьего-то «жена». Просто имя и фамилия.

Она смотрела на эти два слова дольше, чем следовало.

Потом нажала «сохранить».

Вечер за окном уже густел. На стекле отражалась она сама — уставшая, с собранными волосами, в домашнем свитере, среди бумаг и кружек. Ничего торжественного. Но в этом отражении впервые за много месяцев было не только ожидание чужого шага в коридоре.

Было присутствие.

Анна закрыла ноутбук и вышла на кухню.