Не бывшая. Живая - Виолетта Весна

— Ну? — спросила дочь. — Ты справилась?

Анна прислонилась плечом к косяку и вдруг почувствовала тихое, почти детское желание ответить честно, без ложной скромности.

— Да, — сказала она. — Кажется, да.

Лиза кивнула так, словно именно это и хотела услышать.

— Тогда и я сейчас справлюсь.

Она с мрачной решимостью помешала макароны, и Анна неожиданно рассмеялась — легко, устало, по-настоящему. Дочь подняла на неё глаза и тоже улыбнулась, хоть и совсем чуть-чуть.

Это был короткий миг. Очень маленький. Но в нём уже не было прежней безысходности.

Позже, когда Лиза ушла к себе, Анна снова открыла ноутбук, перечитала сделанное и отправила первый готовый файл Михаилу Сергеевичу. В письме она написала:

«Добрый вечер. Отправляю первый материал. Завтра продолжу».

Не «если вас устроит». Не «извините за возможные недочёты». Не «надеюсь, это пригодится».

Просто отправляю. Продолжу.

После этого она выключила свет и подошла к окну. Во дворе снег почти сошёл. Из-под серой каши проступал тёмный мокрый асфальт, и в жёлтом свете фонарей он казался почти чёрным, но живым — не зимним уже, а мартовским, переходным.

Анна коснулась пальцами холодного стекла и вдруг ясно подумала: возвращение начинается не с больших побед. Оно начинается с момента, когда ты снова откликаешься на собственное имя.

Глава 7. Дочь на линии разлома

На третий день работы Анна поймала себя на том, что впервые за долгое время боится не вечера, а возвращения Лизы из школы. С Игорем всё стало по-своему понятно: больно, унизительно, холодно, но понятно. Он выбрал свою новую жизнь и теперь входил в прежнюю только по мере надобности — звонком, переводом, сообщением, обещанием приехать и невозможностью приехать. С дочерью было иначе. Здесь не существовало ясных правил. Только хрупкая, постоянно меняющаяся граница между детской обидой и взрослой болью.

Днём Анна работала почти без перерыва. Михаил Сергеевич ответил коротко: «Хорошо. Есть рука. Продолжайте». Она прочитала эти слова несколько раз, потом отложила телефон и, сама того не замечая, выпрямила спину. Но едва часы приблизились к четырём, сосредоточенность стала рассыпаться. Вчера Лиза отвечала односложно. Позавчера — смотрела на неё так, будто пыталась решить, можно ли ещё доверять человеку, который столько лет жил рядом с бедой и не называл её по имени. Сегодня Анна не знала, что получит у двери: молчание, слёзы, злость или то страшное подростковое безразличие, за которым уже ничего не достать.

Лиза пришла позже обычного.

В половине пятого Анна написала ей коротко: «Ты где?»Ответа не было.

Через десять минут позвонила. Гудки шли долго, потом сброс.

Она встала из-за стола и подошла к окну. Во дворе дети катались на самокатах по мокрому асфальту, женщины в длинных пальто разговаривали у подъезда, кто-то выносил мусор. Обычная жизнь, от которой хотелось либо спрятаться, либо потребовать объяснений: почему у других всё ещё идёт как надо, когда у тебя внутри всё стоит на краю?

Телефон завибрировал.

«Скоро».

И всё.

Анна написала: «Сколько скоро?»Опять тишина.

Когда Лиза наконец вошла, на часах было без восемнадцати шесть. Куртка расстёгнута, волосы влажные от сырого снега, лицо упрямое. Она сразу попыталась пройти в комнату, но Анна встала в дверях прихожей.

— Почему ты не отвечала?

— Я ответила.

— Через сорок минут.

— Я была занята.

— Чем ты была занята?

Лиза сбросила рюкзак на пол.

— Жизнью, мам. Представляешь, она у меня тоже есть.

Анна на секунду закрыла глаза. Раньше на такую фразу она бы ответила мягче. Или вовсе промолчала. Но последние дни словно содрали с них обеих лишнюю вежливость.

— Мы договаривались, что ты предупреждаешь.

— А мы вообще много о чём договаривались.

Удар пришёлся точно. Анна почувствовала, как в груди поднимается горячая, тяжёлая волна.

— Не говори со мной в таком тоне.

— А в каком? — Лиза вскинула голову. — В удобном? Чтобы всем было хорошо? Как у нас всегда было?

Слова отозвались больно не только смыслом, но и узнаваемостью. Точно так же — «спокойно», «без сцен», «не начинай» — их дом годами учился обходить всё живое стороной.

— Я волновалась, — сказала Анна тише.

— А я, думаешь, не волнуюсь?

Лиза уже почти кричала, и в её голосе трещала та самая смесь детства и ярости, перед которой взрослый человек беспомощен именно потому, что слышит в ней правду.

— У меня отец ушёл из дома, — выпалила она. — И теперь он пишет мне, как будто всё можно исправить пирожными и сообщениями. А ты сидишь и делаешь вид, что всё держишь. И никто мне ничего не