Родовая нить судьбы. Тайна леди Эвелин. Часть 1 - Elen Bergman

Дружинники Степана аккуратно проводили их к границе деревни, заботливо помогая переносить сумки и припасы. Степан, Марфа и маленький Богдан стояли на крыльце терема, провожая друзей, и каждый шаг вперед казался одновременно лёгким и опасным.

— Смотрите за собой, — крикнул Степан, когда первые силуэты Эдварда и Мойры растворялись на дороге. — Дружинники будут рядом, пока дорога не станет безопасной.

В этот момент Марфа, осторожно коснулась плеча мужа, чуть прижимаясь к нему:

— Они справятся, Стёп… Я знаю.

— Да, — сказал Степан, и взгляд его, полный силы, гордости и едва заметного притяжения к Марфе, задержался на ней на мгновение дольше, чем позволяли приличия. — Но сердце моё всё равно с ними.

На дороге Эдвард и Мойра шли медленно, проверяя амулеты, чувствуя связь с домом Степана, с его семьей. Ветер шевелил траву на обочинах, и солнце осторожно поднималось над горизонтом, словно благословляя путь.

Степан и Марфа провожали их взглядом до тех пор, пока фигурки друзей не слились с горизонтом, зная, что впереди опасности, но и надежда, и обещания, данные волхвом, будут их охранять.

Глава 8 : Сундучок лорда Ричарда.

Рассвет только начинал размыкать тьму, когда Эвелин очнулась.

Сон отпустил её не сразу — словно нехотя, оставляя после себя густое ощущение тяжести и странной ясности одновременно. Она сидела в кресле у камина, укрытая пледом, и несколько мгновений просто смотрела перед собой, не понимая, где находится. Огонь давно погас, в зале стоял предутренний холод, а серый свет, робко пробиравшийся сквозь узкие окна, ложился на стены призрачными полосами.

Она медленно вдохнула и выдохнула. Эвелин нахмурилась. Она не помнила, как решила остаться здесь на ночь. Не помнила, чтобы сознательно отказалась от опочивальни. И всё же тело не возражало — ни ломоты, ни прежней слабости. Напротив, в движениях появилась осторожная уверенность, словно сон что-то в ней поправил, выровнял.

— Я… не дошла до опочивальни ,  — тихо сказала она сама себе, удивляясь этому простому факту. — я в кабинете…, боже, полцарства за кофе и нормальный туалет… Впрочем, мечтать не вредно.

Она поднялась, на миг опираясь рукой о подлокотник кресла, и сделала шаг к окну. Хотелось увидеть утро — проверить, действительно ли мир снаружи всё ещё существует, не растворился ли вместе с ночными тревогами и шёпотом Мораг.

Но она не дошла. Взгляд зацепился за полку над камином.

Там, в полутени, стоял сундучок.

Небольшой, добротно сделанный, с металлическими уголками и замком без излишней вычурности — вещь не показная, но весомая. Эвелин замерла, и вместе с этим движением в памяти всплыло ясное, почти упрямое осознание.

— Отец… — выдохнула она.

И тут же вспомнила: она так и не открыла его. Всё откладывала — дела, горячка, дети, замок, бесконечные заботы. А между тем, если отец прислал что-то сюда, в Альбу, значит, это было важно. Не жест вежливости. Не пустой дар.

Она вздохнула и вдруг усмехнулась — устало, почти насмешливо.

—Ну да,— подумала она.— В книгах всё иначе.

А в реальности…

— Скоро месяц, как я здесь, — подумала Эвелин. — А я только познаю реальность бытия. Ну да…в книгах всё куда проще. В книгах героини сразу всё успевают. С утра — реформы, к обеду — порядок в замке, к вечеру — восхищённые взгляды и любовь до дрожи в коленях. Они легко меняют мир, легко меняются сами, легко становятся центром вселенной. А у меня ощущение, будто я всё время бегу… и всё равно опаздываю.

— Как я могла забыть — выдохнула она.

Это был не просто подарок. Джеймс Корвид не присылал пустяков. Если он счёл нужным отправить сундучок — значит, в нём было что-то важное. Что-то, предназначенное именно для неё. Не для леди Маккены, не для хозяйки замка, а для дочери.

Эвелин медленно вдохнула, провела ладонью по лицу, будто стирая с него остатки усталости, и вдруг — совершенно неожиданно для себя — тихо усмехнулась.

Она окинула взглядом кабинет: грубый камень стен, стол, заваленный записями, следы непрерывной работы последних недель.

Её взгляд снова вернулся к сундучку.

— Сундучок… — произнесла она почти с вызовом и сделала шаг вперёд. — Я иду к тебе.

В этом простом движении было больше, чем любопытство. Было чувство, что именно отсюда — не с великих реформ и не с громких решений — начинается следующий узел её пути. Ответы, подсказки или новые вопросы.

Рассвет тем временем креп, свет становился яснее, и тени в кабинете медленно отступали.

Эвелин протянула руку к замку.

Замок поддался не сразу: пришлось нажать сильнее, провернуть скобу до конца. Металл скрипнул — негромко, но с упрямством, словно не желал расставаться с тайной.

Крышка открылась.

Внутри не было ни безделушек, ни показной роскоши. Всё лежало аккуратно, строго, по-хозяйски. Три мешочка, сверток, завернутый в мягкую кожу и два свитка. Один свиток был на вид старее.

—  Это от дедушки наверное  — решила Эвелин и развернула более новый свиток. Эвелин узнала почерк отца сразу.

«Дочери моей возлюбленной, Эвелин.

Пишу тебе и сердце моё тяжело от разлуки, но таков путь, уготованный тебе судьбой и союзами людей. С этим письмом передаю тебе ларец — тот самый, что хранился в нашем доме. Не я был его хозяином.

Отец мой вручил его мне, наказав: «Придёт восемнадцатая весна Эвелин, тогда ларец станет ей щитом». Сегодня этот день настал.

То, что ты найдёшь в этом сундучке, — часть приданого, часть долга и часть защиты. Я не имею права писать больше — не время и не место.

Береги это. И помни: ты не одна, даже если тебе кажется иначе.

Да хранит тебя Господь и древние узы,

да будет твой путь безопасен,

а судьба — милостива.

Отец твой, Джеймс Корвид,

рыцарь старых клятв и любящий тебя.»

Эвелин медленно выдохнула. Письмо было сдержанным,— но под этой сухостью чувствовалась тревога. Отец знал. Не всё, но достаточно, чтобы понять: ей будет трудно.

Она отложила свиток и взяла второй.

Этот пергамент был тяжелее — не по весу, а по ощущению. Когда она развернула его, пальцы на миг дрогнули.

Почерк был иной. Широкий, уверенный, с нажимом — так писал Ричард Корвид. Её дед. Тот самый, что забрал её к себе, растил, оберегал и любил до самой своей смерти.

Эвелин читала медленно,