Прикоснись ко мне, Док - Девон Этвуд

class="p1">Я моргнула. Мужчины обычно так со мной не разговаривали — либо лили сироп, либо осторожничали, боясь ляпнуть что-то не то. А Рук взял моё упрямство и закрасил его чёрным маркером, как нахальный ребёнок в садике. И, что странно, это было даже… приятно.

— Ладно.

— Тебе помочь? — спросил он тоном стюардессы. Я мотнула головой и побрела обратно к дому.

Он забрал у меня поводок и молча повёл Мини в пустырь, дал ей сделать свои дела, а потом даже пробежался с ней, давая выплеснуть энергию. Я почувствовала себя чуть виноватой, она ведь моя собака, а я порой просто не в состоянии бегать с ней. Но вид у неё был такой счастливый, что я запомнила этот момент: невозмутимый Рук, серьёзный, как на операции, и рядом — довольная, виляющая хвостом, но грозная Мини. И как-то они вместе смотрелись… идеально.

Дома я потянулась к дивану, но он указал на свою спальню.

— В постель.

— В твою? — приподняла я бровь.

— Да. Я что, настолько тебе противен, что ты не можешь лечь на мою кровать? — перегородил он путь.

— Это тот момент, когда ты шутишь, что женщины обычно любят твою кровать? — спросила я, скрестив руки на животе.

— А это тот, когда ты спрашиваешь, сколько женщин в ней побывало? — парировал он.

— Фу, забудь. Буду думать, что это гостиница.

— Там ещё грязнее, — заметил он.

— Замолчи. Умоляю. — Я, кривясь от боли, прошла через кухню и гостиную в его просторную спальню.

Дневной свет из огромных окон почти делал комнату уличной, но теперь, когда она не «парадная», я заметила признаки вполне земного быта: брошенная у корзины мокрая футболка, чистое бельё на чёрном кожаном кресле, тумбочки, заваленные пузырьками, книгами, бутылками с водой и зарядками. Хаос, одним словом.

Я хотела развернуться, но он уже стоял в дверях, перегородив мне путь своей внушительной фигурой. И тут я поняла: он ведь ни разу меня не касался. За всё время. Только тогда, когда принял за взломщицу. Интересно… специально или он в принципе не трогает людей? И как он тогда работает?

Эти мысли почему-то помогли мне переступить порог его личного пространства. Я скользнула под белые, пахнущие хлоркой простыни, и матрас мягко принял меня. Я выдохнула. Это было… приятно. Часть меня осознавала, насколько интимно находиться в его постели, но другая была так благодарна за возможность лечь не на диван, что я просто захлопнула этот внутренний голос.

Рук — Нокс, поправила я себя — подошёл к зеркальному шкафчику в ванной и спросил:

— Обезболивающее уже принимала?

— Вот видишь, поэтому я и сказала «мэнсплейн», — буркнула я с сонной раздражённостью. Глаза уже предательски закрывались. Всю ночь я не сомкнула глаз из-за адских спазмов. — Ну конечно. Я чередую ибупрофен и ацетаминофен в самых больших дозах, на которые только осмеливаюсь.

— Под «самыми большими» ты имеешь в виду правильные дозы, надеюсь? — Голос у него отозвался гулко — он копался в аптечке в ванной.

— О, абсолютно, — промямлила я с преувеличенной серьёзностью. Конечно, я не глотала четыре таблетки вместо двух. Но, честно, учитывая тот ад, который я переживаю каждый месяц, какая уже разница, если я чуть округлю в большую сторону?

Когда он вернулся, в руках у него было три пузырька с лекарствами и синяя электрическая грелка.

— Что ты принимала в последний раз?

Щёки и уши вспыхнули. Ну вот, этого мне только не хватало — переживать ПМС под одной крышей с мужиком, да ещё и чтобы он мне помогал. Унижение полное.

— Знаешь что, — вдруг бодро выдала я, — а я тут решила: пойду-ка поиграю в Thornwind. — Села, тщетно пытаясь распутаться из плена одеяла, которое каким-то образом намертво опутало меня.

Нокс наклонился, заслонив собой солнечный свет, и бросил пузырьки рядом на кровать. Ладонями упёрся по обе стороны от меня и вжал матрас в углубление. Одеяло втянуло меня ещё глубже в мягкую память формы, а от него исходило столько тепла — от рук, от тела, от запаха, что я вдруг ощутила, как всё вокруг сужается до его лица и пронзительного, цепкого взгляда. Он был совсем близко — всего в нескольких сантиметрах.

— Может, ты не расслышала меня в первый раз. Оставайся в кровати.

Сердце сжалось, выталкивая из лёгких воздух. На секунду я потерялась в его близости, но тут же вспомнила, где нахожусь и кто держит меня в ловушке своих сильных рук. Одеяло ещё и прикрывало мне рот и подбородок — я заёрзала, пытаясь высвободиться.

— Ты это делаешь из-за своей врачебной привычки?

— Я это делаю из-за человеческой, — его взгляд пробежался по моему пылающему лицу. — Постой… ты сейчас смущаешься?

— Что? — возмутилась я. — Женщины у тебя в кабинете никогда не смущаются? Конечно, я смущаюсь.

— Ты не моя пациентка, Джемма, — он чуть улыбнулся, и у меня внутри всё превратилось в горячий шоколад с лавой. У него была потрясающая улыбка — она смягчала резкость скул и острый прищур глаз. — Ты моя соседка. Я могу помочь своей соседке, правда?

Сухость во рту стала просто критической.

— Наверное, — пробормотала я и, прежде чем успела себя остановить, выпалила: — А почему ты меня никогда не трогаешь?

— Трогать тебя? — он задумался, всё ещё удерживая меня в плену одеяла. Тёплое дыхание коснулось линии моих волос. — Думаю, я в целом редко кого трогаю.

— А как же работа? — я дёрнулась, пытаясь вытащить руки.

— На работе всё просто: это профессионально, плюс перчатки. В личной жизни… — он на секунду замялся, — у меня есть границы. Вот и всё.

— Странный ты, — безжалостно заявила я.

Улыбка стала чуть шире.

— Ну конечно, это я здесь странный.

— Я ведь не говорила, что сама нормальная, — фыркнула я. — Всё, отпусти. Я уже достаточно «успокоена».

— Уверена? — серьёзно спросил он. — А то я почти был уверен, что ты собиралась запереться в своей крошечной ванной.

А я ведь и правда собиралась.

— Абсолютно уверена, что всё это ненормально. Слезь с меня.

— Честно говоря, я вообще-то никогда женщинам с месячными не помогал, — с тем же каменным лицом заметил он. — Но ладно, давай сделаем это странным. — Тем не менее, он отпустил матрас, ослабив одеяло.

Лицо у меня загорелось ещё сильнее.

— Ты только усугубляешь. Перестань говорить это слово.

— Менструация, — усмехнулся он.

Я застонала, уткнувшись лицом в подушку.

— Ненавижу тебя.

— Знаешь, сколько рожениц мне это говорили? Вот, держи, — он включил грелку и приложил к моему животу поверх одеяла. — Настрой, как удобно. Я принесу воды, выпьешь ещё ацетаминофен.

— Ннгрф, — выдавила я в подушку.

— Перестань быть ребёнком, — но