Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы - Виолетта Вейл

class="empty-line"/>

Пересчитывали белье.

Разбирали старые припасы из подвала.

Брен прислал мальчишку с первой частью списка по срочному ремонту.

Веда пришла с лицом мученицы и сообщила, что если еще хоть раз придется варить “такую воду вместо супа”, ее проклянут всем кухонным составом.

Я ответила, что лучше пусть проклинают ее, чем кладовку.

Тисса потом одобрительно буркнула, что я, кажется, учусь.

Наверное, это и было самым странным — я действительно училась.

Не быть женой дракона.

Не сидеть за столом прямо.

Не говорить тихо, чтобы никого не раздражать.

А жить так, будто от каждого слова и каждого решения что-то зависит на самом деле.

Ближе к вечеру мне принесли еще одно письмо.

Не из столицы.

Без дорогой бумаги.

Без герба.

Простая серая записка, сложенная вчетверо.

— Передали через дворового мальчишку, — сказал Марта. — Сказали, вам в руки.

Я развернула лист.

Почерк был мелким, нервным, торопливым.

“Не верьте учетным книгам за последние месяцы. И не оставляйте печать без присмотра. За лечебницей следят.”

Я перечитала.

Потом еще раз.

Слова были простые.

Но от них по спине прошел настоящий холод — не тот, что идет от сквозняка, а тот, который приходит вместе с ощущением чужого взгляда.

— Кто принес?

— Мальчишка лет десяти. Сказал, ему дали монету и велели бежать.

— Куда побежал потом?

— Не знаю. Сразу в метель.

Я сложила записку и убрала в рукав.

Тиссе не показала.

Кайру тоже.

Пока не покажу никому.

Сначала надо понять, правда это или чья-то попытка меня дернуть.

Вечером, когда в лечебнице немного стихло, я все-таки достала письмо Рейнара снова.

Не знаю, зачем.

Может, потому что чужая записка напомнила мне о другом — здесь, в этом доме, мои действия уже не были незаметны. Кто-то видел. Кто-то наблюдал. Кто-то, возможно, рассчитывал, что я испугаюсь.

Я развернула знакомый лист.

“До моего приезда распоряжайтесь всем необходимым от моего имени”.

Все тем же ровным почерком.

Все той же сдержанностью.

Все тем же молчанием там, где мне когда-то было нужнее всего хоть одно живое слово.

Я села за стол и вдруг ясно, до боли ясно поняла: если бы он тогда, еще в столице, хотя бы раз выбрал не тишину, а меня — я бы сейчас читала это письмо иначе.

Может быть, искала бы в нем заботу.

Может быть, даже радовалась его приезду.

Но за два года его молчание сделало слишком многое.

Оно оставило меня одну за семейным столом.

Оно стояло рядом, когда Мирена раз за разом превращала меня в пустое место.

Оно смотрело, как меня выталкивают на север, и называло это благом.

Цена молчания оказалась выше, чем он думал.

Потому что теперь каждое его позднее действие я встречала не доверием, а холодом.

Я медленно сложила письмо и потянулась к ящику.

Там, под бельевыми лентами и счетами, лежало украшение, которое он подарил мне в день свадьбы.

Тонкая цепочка с темным камнем в серебре. Неброская. Сдержанная. Такая же, как он сам. Когда-то я хранила ее почти как обещание того, что между нами однажды все-таки вырастет что-то живое.

Не выросло.

Я вынула цепочку, подержала на ладони.

Камень тускло блеснул в свете лампы.

Потом открыла дверцу печи.

Внутри тихо дышали угли.

Жар был не сильным, но достаточным.

Руки на миг дрогнули.

Наверное, не из-за вещи.

Из-за последней глупой части меня, которая все еще цеплялась за старую надежду, будто ее можно не добить, а усыпить.

— Хватит, — сказала я почти шепотом.

И бросила цепочку в огонь.

Серебро не вспыхнуло.

Просто исчезло в красном жаре, как тонкая ошибка, которую слишком долго берегли.

Я сидела и смотрела, пока металл не начал темнеть.

Потом закрыла дверцу.

Снаружи кто-то торопливо пробежал по коридору.

Ветер ударил в стену.

В соседней палате заплакал ребенок.

Жизнь, как всегда, не дала мне долго сидеть над своим прошлым.

И, может быть, именно за это я уже начинала любить этот ледяной дом.

Он не оставлял времени умирать красиво.

Только жить.

В дверь постучали.

— Да?

Вошла Тисса.

Окинула меня быстрым взглядом, задержалась на печи, на моем лице, на письме на столе — и, конечно, все поняла по-своему.

— Что-то случилось?

Я качнула головой.

— Нет. Уже нет.

Она подошла ближе и положила на стол тяжелую связку ключей.

Старые. Разные. От кладовых, шкафов, сундуков, боковых дверей.

— Это от хозяйства, — сказала она. — До тебя они у меня были.

Я посмотрела на ключи.

Потом на нее.

— Почему сейчас?

Тисса дернула плечом.

— Потому что я старуха не слепая. Вижу, кто здесь до утра плачет по прошлому, а кто встает и идет латать крышу. Дом должен знать одну руку.

Я медленно взяла связку.

Ключи оказались холодными и неожиданно тяжелыми.

Тяжелее, чем украшение в свадебный день.

И куда честнее.

— Спасибо, — сказала я.

— Не благодари. Просто не дай нам всем сдохнуть, хозяйка.

И вышла.

Я осталась одна.

С ключами в ладони.

С письмом мужа на столе.

С запахом горячего металла из печи.

С чужой запиской в рукаве.

С домом, который уже начинал подчиняться