Даруй свободу или Зов драконьей крови - Бай Мурзаева

Внутри было пыльно. Большая комната на первом этаже с развалившимся камином, несколько меньших комнаток и кухня, лестница на второй этаж, где, судя по всему, были спальни.

Пучки солнечного света, пробивавшиеся сквозь щели в ставнях, резали темноту, выхватывая из мрака клубящиеся облачка пыли.

Я сходила к телеге, у самого края лежали подобие веника и швабры с тряпками, несколько железных ведер. Забрав их, принялась выметать годами накопившийся хлам и пыль. Яр перетаскивал в центр главной комнаты мешки и ящики.

Отложив веник, я подошла и стала разбирать: мешки с крупами и мукой, корзины корнеплодов, связки сушеных трав, несколько бочонков масла и вяленое мясо. Одежда — простые холщовые рубахи и штаны, шерстяные плащи, одеяла. Несколько ножей, топор, пила, железная посуда. Базовый набор для жизни.

Я перебирала вещи, а мысли кружились вокруг одного: как дальше жить под одной крышей с человеком, который одновременно и чужой, и самый близкий на свете?

— Я осмотрю дом на целостность, и крышу проверю, — сказал Яр и поднялся на второй этаж.

Он занялся проверкой прочности балок и полов. Неловкость висела между нами плотной, почти осязаемой пеленой. Разговаривали только по делу, коротко и негромко.

Когда я потащила тяжелый мешок с мукой на кухню, его рука легла поверх моей, чтобы помочь. Я вздрогнула от неожиданности и отпустила мешок, как от удара током.

Мы замолчали, и в тишине было слышно, как часто бьется мое сердце. Он стоял, сжав кулак, в котором только что была моя рука, и дышал чуть глубже обычного.

— Воду нашел в колодце. Чистая, — прорычал он, отводя взгляд и делая шаг назад, увеличивая дистанцию.

— Спасибо, — сказала, испытывая неловкость.

Вечер застал нас у разведенного во дворе костра. Змей присоединился к нам, принеся с собой пару пойманных и уже обезглавленных кроликов, одного нам отдал. Второго, немного зажарив на огне, с аппетитом уплетал, почти не жуя. Он ел быстро, по-звериному, но его глаза с вертикальными зрачками неотрывно следили за нами, метаясь от моего лица к Яру и обратно, будто наблюдая за диковинным представлением.

Тишина была некомфортной. Она была полна невысказанного. Воспоминаний о той ночи в клетке витали в воздухе, тяжелые и жаркие, но мы оба делали вид, что их нет.

Я ловила на себе его взгляд — тяжелый, пристальный, — и тут же отводила глаза, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. Он тоже, поймав мой взгляд, резко отворачивался, занимаясь тем, что точил один из теперь наших ножей о специальный камень с нарочитой сосредоточенностью. Скрежет стали о камень разрывал тишину, звуча неестественно громко и агрессивно.

Змей, закончив есть, облизнулся длинным, раздвоенным языком, убирая последние капли жира со рта, и уставился на нас.

— Напряжение между вами так и витает в воздухе, — в его шипении слышалось скорее раздражение, чем любопытство. — Мешает. Сделайте с этим что-нибудь.

С этими словами он поднялся и бесшумно растворился в темноте, направляясь к своему дому.

Глава 22

Яр швырнул в огонь толстую ветку, пламя взметнулось, осветив его суровое, задумчивое лицо.

— Прости, — прохрипел он так тихо, что я едва расслышала.

— За что?

— За все. За ту ночь. За то, что не смог остановить себя. — он жестом показал на мой живот, и рука его дрогнула. — Ты ненавидишь меня.

Его голос был пропитан горечью.

— С чего ты взял? — вырвалось у меня удивленно. — Я… не ненавижу. Ты был в таком же аду, как и я. Ты тоже жертва.

Он резко вскинул голову. Медные зрачки сузились, на мгновение в них мелькнул отблеск ядовито-желтого огня.

— Не оправдывай меня! — он сжал кулаки. — Я мог убить тебя. Я хотел… — он замолчал, с трудом переводя дыхание, будто слова, которые он пытался выдавить из себя, были отравлены и обжигали горло.

— Но не убил, — тихо, но очень четко сказала я, заставляя его встретиться с моим взглядом. Мне было важно, чтобы он это услышал не как утешение, а как факт. Как границу, которую он, даже в безумии, не переступил.

Он смотрел на меня, словно видя впервые. Барьер из стыда и ярости в его глазах дал трещину, обнажив изможденную, израненную человечность. Он снова опустил голову.

— Ты отдернула руку. В доме, когда я попытался помочь.

— Я отдернула руку потому, что твое прикосновение было неожиданным. И… обжигающим. А не потому, что ты мне неприятен. — Я сделала паузу, обдумывая, — Мое тело… оно реагирует на тебя, и это пугает…

Он замер, переваривая мои слова.

— Тогда… кто я сейчас для тебя? — спросил он сдавленно, словно боясь как ответа, так и тишины, что может за ним последовать.

Я долго молчала, подбирая слова, глядя на его профиль, освещенный дрожащим пламенем.

— Ты… отец моего ребенка. — начала я медленно. — тот, с кем я чувствую себя в безопасности… я не уверена…

Что еще сказать? Я не уверена, что именно чувствую по отношению к нему.

Он снова бросил в огонь щепку, на этот раз аккуратно, следя за тем, как искры взвиваются к звездам.

— Яр…

Он вздрогнул, услышав имя, и на его суровом лице, на одну только долю секунды, мелькнула печаль.

— Нам нужно решить, где будем спать. Чтобы было удобно и безопасно.

Напряжение не исчезло, но отступило, сменившись общей усталостью.

— Хорошо, — согласился он, и в уголках моих губ дрогнула улыбка.

Мы потушили костер и определились с местами для сна. Он остался спать на первом этаже, у камина, который мы кое-как расчистили.

Перед тем как подняться, я на мгновение задержалась на лестнице, глядя, как он укладывает у камина легкий матрас, делая себе некое подобие ложа.

И все же, вспоминая его прикосновения, в груди вспыхивал жар, заставляя отводить глаза. Возможно, это и есть ответ?

Я поднялась наверх, в одну из маленьких комнаток, где развернула мягкий матрас, который мне принес Яр из вещей и мягкое одеяло. Рядом положила камень связи, боясь потерять его.

Ночь была холодной. Каменные стены дома, не видевшие печного тепла много лет, хранили сырость и промозглость. Я лежала, закутавшись, и дрожала, слушая, как где-то на первом этаже ворочается Яр. В его объятиях мне не грозило